– Почему всё так не вовремя? – Яна беспокойно ходила из стороны в сторону. – Почему всё навалилось именно сегодня?
Маша, её трёхлетняя дочка, сидела на ковре и увлечённо раскрашивала картинку, высунув кончик языка от усердия. Девочка была такой беззащитной и доверчивой – и от этого на Яне накатывала волна паники. В садике объявили карантин из‑за ротавирусной инфекции – группа была закрыта, и теперь Яна не знала, куда девать ребёнка. Ей срочно нужно было попасть в больницу, она ждала этого приёма три недели! Если она не попадёт сегодня, не сможет записаться к этому врачу в ближайший месяц.
Яна вздохнула, достала телефон и нашла в контактах “Мама”. Она не любила просить помощи у мамы – та никогда не проявляла особого тепла к внукам, да и к собственным детям в детстве была довольно холодна. Но сейчас выбора не было: братья работали, их жёны тоже, других близких родственников поблизости не оказалось. От этой мысли Яна почувствовала себя загнанной в угол.
– Алло? – раздался в трубке сухой, отстранённый голос матери.
– Мам, привет, – Яна постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от тревоги. – У меня тут ситуация… В садике карантин, а мне очень срочно нужно в больницу. Не могла бы ты посидеть с Машей пару часов? Я вернусь, как только разберусь со всем.
На том конце провода повисла пауза. Яна буквально видела, как Антонина Георгиевна морщится, обдумывая ответ, – с этим своим привычным выражением лица, будто мир обязан вращаться вокруг её удобств.
– Яна, ты же знаешь, я не люблю, когда дети тут… – начала мать.
– Всего на пару часов, мам, – перебила Яна, стараясь не выдать отчаяния в голосе. В горле стоял ком, но она заставила себя говорить твёрдо. – Я всё подготовила: у неё в рюкзаке сменная одежда, еда, игрушки. Она спокойная, не будет мешать. Просто посидит, порисует или мультики посмотрит. Пожалуйста, мам.
Ещё одна долгая пауза.
– Ладно, – наконец неохотно согласилась Антонина Георгиевна. – Но только на два часа, не больше. И чтобы без сюрпризов.
– Спасибо, мам! – Яна выдохнула с таким облегчением, что чуть не расплакалась. – Мы сейчас придём.
Она положила трубку и повернулась к Маше. Девочка подняла глаза от раскраски, улыбнулась своей солнечной улыбкой.
– Солнышко, мы сейчас пойдём к бабушке, – сказала Яна, стараясь говорить как можно спокойнее. – Ты побудешь с ней немножко, а я скоро вернусь, хорошо?
Маша кивнула, не задавая вопросов, и снова принялась водить карандашом по бумаге. Яна улыбнулась, хотя на душе было неспокойно. Она быстро собрала рюкзак: сложила сменные штанишки и футболку, завернула в салфетку пару яблок, положила печенье, вафли, влажные салфетки, маленький альбом и набор фломастеров. Маша обожала рисовать – это должно было занять её на какое‑то время. Яна проверила всё дважды, потом ещё раз, убеждаясь, что ничего не забыла.
******************
Яна вела Машу за руку по улице, залитой тёплым летним вечером. Девочка, в лёгком сарафанчике и сандалиях, то и дело останавливалась, чтобы рассмотреть бабочку или сорвать травинку. Её смех звенел, как колокольчик, и Яна невольно улыбнулась, но тут же снова напряглась.
– Мам, а мы куда идём? – спросила девочка, поднимая на Яну большие карие глаза, полные любопытства.
– К бабушке, солнышко, – ответила Яна, стараясь говорить как можно спокойнее, но голос всё равно чуть дрогнул. – Ты побудешь с ней совсем немножко, а я скоро вернусь. Обещаю.
Маша кивнула, не задавая больше вопросов, и снова принялась разглядывать всё вокруг. Она сорвала одуванчик и принялась сдувать пушинки, весело смеясь, когда они разлетались в воздухе. Яна смотрела на неё и чувствовала, как в груди сжимается что‑то тяжёлое. Она жутко не хотела идти к матери – та никогда не проявляла особого интереса к внукам. У неё их было четверо, но забота о них сводилась к подаркам на дни рождения и Новый год да паре визитов в год. В детстве Яна и сама чувствовала себя обделённой материнской лаской: в садике она была с открытия и до самого закрытия, Когда Яна пошла в школу, её постоянно оставляли на продлёнке. Отец больше времени уделял старшему брату Анатолию, а мать… Мать всегда была где‑то в стороне.
Сейчас же выбора не было. Яна ещё раз мысленно проверила, всё ли взяла для Маши, и крепче сжала ручку дочери. От этого прикосновения ей стало чуть легче – будто маленькая ладошка Маши давала ей силы.
Когда они подошли к подъезду, Маша вдруг остановилась:
– А бабушка нас ждёт?
– Да, милая, она знает, что мы придём, – Яна улыбнулась и поправила выбившуюся прядь волос у дочери, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой.
Антонина Георгиевна открыла дверь с таким выражением лица, будто её оторвали от чего‑то крайне важного.
– Ну, проходи, – буркнула она, посторонившись. – Только ненадолго, у меня свои планы.
Яна вошла в квартиру, стараясь не обращать внимания на холодный тон матери. В груди защемило от обиды, которую она носила в себе годами.
– Машенька, будь хорошей девочкой, – сказала она, присаживаясь перед дочерью на корточки. – Порисуй, посмотри мультики, ладно? Я вернусь через час‑полтора, максимум два. Бабушка присмотрит за тобой.
Маша снова кивнула и, взяв свой рюкзачок, пошла к дивану. Она сразу достала альбом и фломастеры, устроилась поудобнее и начала что‑то сосредоточенно выводить на бумаге. Яна наблюдала за ней, и сердце сжималось от нежности и тревоги.
Антонина Георгиевна тем временем стояла в стороне, скрестив руки на груди. Она окинула внучку равнодушным взглядом и повернулась к Яне:
– Ты точно успеешь за два часа? – строго спросила она.
– Да, мам, я постараюсь вернуться как можно скорее, – заверила Яна. В голосе звучала мольба, которую она не могла скрыть. – В рюкзаке всё необходимое: одежда, еда, салфетки. Если что – звони.
– Ладно, – неохотно согласилась мать. – Только не задерживайся.
Яна ещё раз оглянулась на Машу, которая уже полностью погрузилась в рисование, и вышла из квартиры. Сердце сжималось от тревоги, но она старалась не поддаваться панике. Нужно было сосредоточиться на визите к врачу – от этого зависело её самочувствие. Но где‑то глубоко внутри она не могла избавиться от ощущения, что что‑то пойдёт не так.
************************
Час спустя Яна сидела в кабинете врача – той самой, с которой была знакома много лет. Римма Викторовна только начала приём, когда у Яны зазвонил телефон. На экране высветилось “Мама”. Яна нахмурилась: она не ожидала звонка так скоро. Неужели что-то случилось?
– Алло? – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Из трубки донёсся раздражённый голос Антонины Георгиевны:
– Яна, тут такое дело… Твою Машу немного цапнула собака. Ничего страшного, но она орёт не переставая. Забирай её поскорее.
Яна почувствовала, как внутри всё похолодело. Кровь отхлынула от лица, а в ушах зазвенело.
– Что значит “цапнула”? Где вы? Как это произошло? – быстро спросила она, уже вскакивая со стула.
– Да у подруги я, в соседнем подъезде, – равнодушно ответила мать. – Решила зайти, а тут эта собака… В общем, забери Машу, и всё.
– Мама, а рану осмотрели? Кровь остановили? Вы вызвали скорую? – Яна уже схватила сумку, руки тряслись так, что она едва могла застегнуть молнию.
– Да зачем скорую? – фыркнула Антонина Георгиевна. – Я полотенцем замотала, нормально всё. Просто она орёт, а мне с ней возиться некогда.
Яна почувствовала, как кровь прилила к лицу, а в груди вспыхнул жар ярости, смешанной с ужасом. Перед глазами всё поплыло, и на мгновение ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.
– Мама, ты понимаешь, что говоришь?! – её голос сорвался на крик, но она тут же понизила тон, чтобы не привлекать лишнего внимания в кабинете врача. – У моего ребёнка рана, а ты просто замотала её полотенцем?!
Врач, заметив, как побледнела Яна, насторожилась:
– Что-то случилось? – тихо спросила она, внимательно глядя на пациентку.
Яна коротко пересказала разговор, и её голос дрожал так сильно, что слова порой сливались в неразборчивый шёпот. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но изо всех сил сдерживала их – сейчас было не время для слабости.
– Я поеду с тобой, – решительно сказала врач, вставая из‑за стола. – Лучше проверить, насколько серьёзна рана. Мой рабочий день почти закончился, ты у меня была последняя в записи, так что ничего страшного не случится.
В её голосе звучала такая искренняя забота, что Яна почувствовала, как к горлу подступает комок благодарности. Она только кивнула в ответ, не в силах вымолвить ни слова.
Через пятнадцать минут они уже были возле дома подруги Антонины Георгиевны. Яна нажала на звонок, но никто не открыл. Она снова набрала номер матери, и пальцы дрожали так сильно, что несколько раз промахивалась по кнопкам.
– Где вы? Почему дверь не открываешь? – закричала она в трубку, едва сдерживая истерику.
– Я же сказала, что я у подруги, – спокойно ответила Антонина Георгиевна. – Соседний подъезд, четвертый этаж, 47-я квартира.
Яна с врачом бросились внутрь. Они нашли Машу на кухне: девочка сидела на стуле, громко плакала, а её рука была обмотана полотенцем, которое уже начало пропитываться кровью. Каждая капля алой жидкости на ткани словно ударяла Яну в сердце.
Антонина Георгиевна стояла рядом, равнодушно глядя на происходящее, и Яна почувствовала, как внутри неё закипает такая ярость, какой она никогда раньше не испытывала.
– Мамочка! – Маша, увидев Яну, разрыдалась ещё сильнее и протянула к ней здоровую руку.
Яна бросилась к дочери, опустилась на колени перед стулом и осторожно размотала полотенце. Увидев глубокий укус на предплечье, она едва не закричала от боли – не физической, а той, что разрывала душу на части. Кровь текла довольно сильно, а Маша дрожала всем телом, всхлипывая и пытаясь прижаться к маме.
– Почему ты не вызвала скорую?! – закричала Яна, оборачиваясь к матери. Её голос дрожал, а глаза наполнились слезами, которые больше не получалось сдерживать. – Как ты могла так поступить?! Это же ребёнок! Мой ребёнок!
– Да я же сказала – замотала, и всё, – пожала плечами Антонина Георгиевна, и в её взгляде не было ни капли раскаяния. – Чего панику разводить?
Врач быстро оценила ситуацию:
– Нужно в больницу. Сейчас же! Рана глубокая, может потребоваться наложение швов.
Яну трясло от гнева и страха. Она подхватила Машу на руки, укутала её в свой пиджак, чтобы согреть, и они втроём выбежали из квартиры. По дороге в больницу Яна прижимала дочь к груди, гладила по волосам и шептала:
– Всё будет хорошо, солнышко. Мама здесь, мама с тобой.
Маша постепенно перестала плакать, только изредка всхлипывала, уткнувшись носом в мамино плечо.
В больнице девочке наложили несколько швов и оставили под наблюдением на пару часов, пока не убедились, что всё в порядке. Врач, которая сопровождала их, лично проследила за лечением и успокоила Яну:
– Рана довольно глубокая, но всё обошлось, заживёт быстро. Главное – психологически помочь девочке восстановиться.
Когда Маша, уставшая и сонная, наконец уснула на больничной койке, Яна набрала номер матери. Руки всё ещё дрожали, а сердце билось так сильно, будто готово было выпрыгнуть из груди.
– Как это вообще случилось? Объясни мне подробно, – её голос звучал глухо, но твёрдо.
Антонина Георгиевна вздохнула:
– Да что тут объяснять… Я пошла к подруге, Я пришёл нам разговаривать, я отправила её в спальню. Кто ж знал, что там спит собака? Говорят, она и раньше кидалась на людей... Машка, видно, уронила карандаш, он откатился к собаке… Та и набросилась.
Яна почувствовала, как земля уходит из‑под ног. В висках застучало, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Она сжала телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели.
– Ты оставила трёхлетнего ребёнка наедине с агрессивной собакой? – её голос дрожал от ярости и боли. – В закрытой комнате? Мама, ты понимаешь, что могло случиться? Она же могла…
Она не договорила – слова застряли в горле. Перед глазами всплыла страшная картина: маленькая Маша, испуганная, одна, рядом – рычащая собака. Яна сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках.
– У нас были важные дела, – холодно ответила Антонина Георгиевна. – Мы, между прочим, вино пили…
– Важные дела? – Яна почти кричала, но тут же понизила голос, чтобы не разбудить Машу. – Ты оставила мою дочь, трёхлетнего ребёнка, в опасности ради того, чтобы выпить вина с подругой?
Антонина Георгиевна помолчала, потом равнодушно бросила:
– Ну и что? Я же не думала, что собака кинется, да я вообще не знала, что она там. Да и ничего страшного не случилось – пару швов наложили, и всё.
– Не случилось? – Яна закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. – Она могла получить серьёзную травму! Могла испугаться на всю жизнь! Ты даже не вызвала скорую, просто замотала руку полотенцем…
В трубке повисло молчание. Яна слышала на заднем плане приглушённые голоса – похоже, мать разговаривала с подругой. Потом Антонина Георгиевна снова заговорила:
– Яна, не драматизируй. Всё уже позади. Девочка жива, здорова, что ещё надо?
Яна глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Она посмотрела на Машу – та спала, свернувшись клубочком на больничной койке. Щёки всё ещё были влажными от слёз, а на лбу виднелась небольшая ссадина – видимо, когда падала. Повязка на руке выглядела аккуратной, но Яна всё равно чувствовала, как внутри всё сжимается при виде неё.
– Мама, – тихо, но твёрдо сказала она, – с этого дня я прекращаю с тобой всякое общение. Ни я, ни Маша больше не переступим порог твоего дома. И я расскажу братьям, что произошло. Думаю, они разделят мою точку зрения.
– Что за глупости? – голос матери стал резче. – Ты не можешь так со мной поступить!
– Могу, – отрезала Яна. – И поступлю. Ты показала, что не можешь быть ответственной даже за трёхлетнего ребёнка! Я не позволю тебе подвергать мою дочь опасности.
Она нажала кнопку отбоя, прежде чем мать успела что‑то сказать. Руки всё ещё дрожали, но внутри появилась странная ясность – будто наконец‑то разрешилась давняя проблема, которую Яна долго откладывала.
Врач, которая всё это время находилась рядом, мягко коснулась её плеча:
– Ты всё сделала правильно. Ребёнок в безопасности, это главное.
Яна кивнула, благодарно улыбнувшись.
– Спасибо, что поехали со мной. Без вас я бы не справилась.
– Всё хорошо, – женщина улыбнулась в ответ. – Я проверю ещё раз состояние Маши перед уходом, но, думаю, всё будет в порядке.
Яна повернулась к дочери. Маша слегка пошевелилась во сне, но не проснулась. Яна осторожно поправила одеяло, погладила дочку по волосам. В груди разливалась горячая волна любви и одновременно – острой боли за то, что пришлось пережить малышке…
*******************
На следующий день, как и обещала, Яна рассказала обо всём братьям. Анатолий и Сергей выслушали её молча, но по их лицам было видно: они шокированы.
– Я всегда знал, что мама не особо любит возиться с детьми, – хмуро сказал Анатолий, – но чтобы так… Оставить Машу с собакой? Это за гранью.
Сергей кивнул:
– Согласен. Допустим, она и правда не знала, что там собака, но как можно оставить ребенка одного в комнате, предварительно её не проверив? Вдруг там было окно открытое или что-то ещё? Пожалуй, мама не увидит моих детей, по крайней мере до того момента, как им исполнится лет семь.
Они решили, что сообщат матери о своём решении. Антонина Георгиевна отреагировала бурно: звонила, писала, пыталась вызвать жалость, обвиняла детей в неблагодарности. Но Яна была непреклонна. Она видела, как Маша вздрагивает при упоминании бабушки, как старается избегать разговоров о том дне – и понимала, что поступила правильно.
Со временем жизнь наладилась. Яна нашла надёжную няню, с которой могла оставить Машу, когда нужно было отлучиться. Девочка постепенно отошла от стресса: снова начала смеяться, рисовать, болтать без умолку. Но произошедшее не осталось бесследно. Девочка стала до ужаса бояться собак, даже самых маленьких.
А Антонина Георгиевна так не признала свою вину. Женщина считала, что поступила абсолютно правильно. Что такого, чтобы оставить ребёнка в комнате одного? Ничего. А что насчёт собаки… Ну, кто ж знал, что она там? Она считала, что дети поступили крайне жестоко, обвинив её в произошедшем, и не забывала жаловаться на них своим подругам…