Дождь лил с самого обеда, мелкий, мерзкий, какой-то бесконечный. Дворники моей старенькой «Киа» уже скрипели, размазывая по лобовому стеклу грязную жижу с реагентами. Город стоял в девятибалльных пробках, навигатор светился красным, как воспаленный глаз, а счетчик выполненных за смену заказов уныло показывал цифру двенадцать. Для конца ноября и вечера пятницы — курам на смех.
Спина ныла в районе поясницы. Правое колено, давно сорванное еще в молодости, дергало при каждом нажатии на педаль тормоза. Но домой я не торопился. Дома меня ждала Ольга, недочищенная раковина на кухне и тягучее, липкое молчание, которое висело между нами с самого утра.
Мы поругались из-за какой-то невероятной чуши. Кажется, из-за дверцы шкафчика в прихожей, у которой оторвалась петля. Я обещал прикрутить ее еще в прошлые выходные, но мотался по заказам, отбивал аренду, а потом просто рухнул спать. Утром Оля дернула эту дверцу, она слетела с петель и с грохотом рухнула прямо на её новые зимние сапоги, оставив на коже царапину.
Слово за слово. Она мне про то, что я живу в машине и дом для меня как перевалочный пункт. Я ей — про то, что ипотеку святым духом не закроешь, а цены на продукты в магазине она видит сама.
— Ты бы хоть раз пришел вовремя и просто со мной поговорил! — крикнула она тогда в коридоре, сжимая в руках эту злосчастную дверцу.
— О чем говорить? О петлях твоих?! — рявкнул я в ответ, схватил куртку и хлопнул дверью так, что штукатурка в подъезде посыпалась.
Весь день этот утренний разговор крутился в голове, мешая сосредоточиться на дороге. Пару раз я чуть не проехал на желтый, один раз не заметил яму на съезде с трешки — пассажир на заднем сиденье тогда недовольно цокнул языком, но промолчал. Я грыз зубочистку, пил мерзкий американо с заправки и глушил в себе желание позвонить жене. Кто первый позвонил, тот и сдался. Так у нас было заведено последние года три. Какая-то идиотская гордость, от которой самому тошно, но перешагнуть через нее сил нет.
Смартфон на панели пискнул. Прилетел новый заказ. Точка подачи — соседний двор, забирать от какого-то серого бизнес-центра. А вот точка «Б» заставила меня нахмуриться. Северное кладбище.
Время — седьмой час вечера. Темнеет сейчас рано, на улице уже хоть глаз выколи, только фонари отражаются в мокром асфальте. Кто ездит на кладбище в пятницу вечером, да еще в такую погоду?
Я палец занес над кнопкой «отменить», но увидел кэф. Из-за дождя цена поездки горела приятным фиолетовым цветом, обещая неплохо компенсировать мой провальный день. Я нажал «принять» и выкрутил руль.
У подъезда бизнес-центра стоял мужчина. Лет под пятьдесят, без зонта. Одет в хорошее, но насквозь промокшее темное пальто, воротник поднят. Он не пытался спрятаться под козырек, просто стоял под дождем и смотрел куда-то сквозь проезжающие машины.
Я припарковался, моргнул аварийкой. Мужчина дернул ручку задней двери, забрался в салон. От него пахнуло мокрой шерстью, холодным осенним ветром и дорогим табаком.
— Вечер добрый. На Северное? — спросил я, бросив взгляд в зеркало заднего вида.
— Да. Только сделайте одолжение, командир, — голос у него был хриплый, глухой, словно он долго молчал. — По дороге нужно заехать в любой цветочный. Я доплачу. Ожидание там, счетчик… все как положено.
Я кивнул. Спорить не стал. Переключил в приложении статус, вырулил со двора в тягучую реку столичных пробок.
Пассажир сидел абсолютно неподвижно. Он не достал телефон, чтобы скоротать время, не отряхивал капли с рукавов. Он просто смотрел в тонированное окно, по которому кривыми дорожками стекал дождь. Я прикрутил громкость радио — там как раз какие-то диджеи бодро обсуждали, где провести выходные. В такой атмосфере их смех казался почти оскорбительным.
Через квартал мелькнула яркая неоновая вывеска: «Цветы 24 часа». Я прижался к обочине, включил поворотник.
— Устроит?
— Да. Спасибо. Я быстро.
Он вышел в слякоть. Я остался в теплой машине, заглушил мотор, но оставил печку работать. Достал телефон. От Ольги — ни одного сообщения. Ни вопроса, когда буду, ни просьбы купить хлеба, как обычно. Тишина. Внутри снова поднялась глухая, глупая злость. Ну и сиди дуйся. Завтра на смену с утра выйду, вообще меня не увидишь.
Хлопнула задняя дверь. Пассажир вернулся. В руках у него был букет. Огромные, тяжелые белые хризантемы, завернутые в прозрачную пленку. Капли дождя блестели на лепестках. Девять штук. Я инстинктивно посчитал стебли, хотя и так понимал формат заказа.
Мужчина положил цветы на соседнее сиденье рядом с собой, аккуратно, словно ребенка уложил, и снова уставился в окно.
Остаток пути мы ехали в полном молчании. Город постепенно оставался позади, высотки сменялись серыми бетонными заборами промзон, неоновых вывесок становилось все меньше. Дождь усилился, стучал по крыше ровной барабанной дробью.
Когда мы свернули на шоссе, ведущее к кладбищу, стало совсем темно. Свет фар выхватывал из мрака только голые ветки деревьев у обочины и глубокие лужи.
У главных ворот было пусто. Охранка в будке светилась тусклым желтым квадратом, но шлагбаум был поднят.
— Вам внутрь нужно или тут подождать? — спросил я.
— Подождите здесь, если не сложно. Я минут на пятнадцать-двадцать. Оставьте счетчик тикать. — Он порылся во внутреннем кармане пальто, достал две пятитысячные купюры и положил их на подлокотник между передними сиденьями. — Это залог, чтобы не думали, что сбежу.
— Мужик, да я и не думал, — я хотел отказаться, но он уже открыл дверь и вышел под дождь, забрав хризантемы.
Я остался один. Десять тысяч на подлокотнике казались какой-то дикостью. Поездка стоила от силы полторы. Я выключил радио полностью. В машине стало слишком тихо, только печка гудела.
Прошло десять минут. Потом еще пять. За окном кромешная темень, только фонарь над будкой охранника скрипит на ветру. Я потер воспаленные глаза, достал сигареты. Курить в салоне я себе не позволял, поэтому натянул капюшон куртки и вылез на улицу.
Холод тут же забрался под одежду. Я чиркнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью. Глубоко затянулся.
Кладбище ночью — место не столько страшное, сколько тоскливое. Воздух здесь всегда какой-то другой, тяжелый, придавленный к земле. Я прошелся пару метров вдоль забора, разминая ноги. Центральная аллея освещалась тускло, дальше уходила в сплошной мрак.
Я прищурился. Метрах в пятидесяти от ворот, на новом участке, где еще не стояли мраморные памятники, а только временные деревянные кресты, виднелся силуэт. Мой пассажир.
Я не хотел подсматривать. Честно. Это не мое дело, я просто извозчик, точка А — точка Б. Но что-то в его позе заставило меня замереть.
Он стоял на коленях. Прямо в грязи, в своем дорогом, явно шерстяном пальто. Букет лежал на свежем холме земли, усыпанном увядающими еловыми ветками. Мужчина обхватил руками деревянный крест и прижался к нему лбом. Он не кричал, не выл, по крайней мере, за шумом дождя и ветра я ничего не слышал. Он просто замер так, словно стал продолжением этого деревянного столба.
Мне вдруг стало зябко не от осеннего ветра. Желудок стянуло узлом. Я отвернулся, бросил окурок в лужу и поспешил обратно в машину. Сел за руль, включил печку на максимум, стер рукавом конденсат с бокового стекла. Зачем-то снова открыл чат с Ольгой. Последнее сообщение мое, вчерашнее: «Задерживаюсь на пару часов, бери ужин без меня».
Прошло еще минут десять, прежде чем раздался звук шагов по гравию. Пассажир открыл дверь и тяжело селся на сиденье. Пальто его было вымазано в рыжей глине на коленях и на животе. Лицо мокрое то ли от дождя, то ли от слез. Кожа приобрела сероватый, землистый оттенок.
— Извините, что долго, — сказал он, глядя прямо перед собой. Голос был абсолютно ровным, без единой эмоции. Как у диспетчера.
— Все нормально. Едем обратно? На тот же адрес?
— Нет. Улица Лесная, дом сорок. Если можно.
Я вбил адрес в навигатор. Дорога домой. Я тронулся с места, аккуратно перекатываясь через лужи у ворот.
Мы выехали на трассу. Мужчина достал из кармана бумажный платок, вытер лицо, потом начал тщательно, но безрезультатно оттирать глину с пальто.
Я смотрел в зеркало заднего вида. Боролся с собой. Правило таксиста простое: если пассажир молчит, не лезь. Если хочет выговориться — просто кивай. Но сейчас внутри меня что-то чесалось. Слишком знакомым было это его состояние. Состояние человека, которому разом выключили свет. Когда-то, лет семь назад, я вез в больницу свою сестру Дашу, когда ей позвонили и сказали про ее мужа. Она тогда сидела вот так же, терла пятно на джинсах, пока не стерла ткань до дыр.
Я протянул руку к бардачку, достал пачку влажных автомобильных салфеток для рук. Не оборачиваясь, протянул их назад.
— Возьмите. Эти лучше справятся с глиной.
Он замер. Посмотрел на упаковку. Потом осторожно взял.
— Спасибо.
Послышался звук открывающегося клапана, шуршание ткани.
— Жена? — спросил я тихо. Не удержался. Сам не знаю, зачем спросил.
— Жена, — просто ответил он. — Анна.
— Давно?
— Сегодня ровно сорок дней.
В салоне снова повисла тишина. Только шипели колеса по мокрому асфальту.
— Болела? — я сжал оплетку руля так, что побелели костяшки.
Он усмехнулся. Смешок вышел сухим, как треск ломающейся ветки.
— Если бы. Если бы болела, мы бы хоть успели попрощаться. А так… Мы утром поругались. Знаете, командир, из-за такой невероятной ерунды. Из-за билетов в театр. Я купил не на тот день, на который она просила. Она расстроилась. Я вспылил. Сказал, что я пашу как лошадь, чтобы у нас всё было, а она вечно недовольна. Что мне эти её театры поперек горла стоят.
Я прикусил внутреннюю сторону щеки. Вкус крови слегка отрезвил. Утренний скандал в прихожей из-за чертовой дверцы шкафа зазвенел в ушах.
Он замолчал, тщательно протирая рукав пальто салфеткой, хотя она уже стала коричневой от грязи.
— Я уехал на работу, хлопнув дверью. Трубку не брал принципиально. Видел, что она звонила часа через два. Решил — пусть понервничает, пусть осознает, что была не права. Обычные наши игры, знаете? Кто кого перемолчит. К вечеру планировал купить по дороге её любимые пирожные и приехать мириться, как всегда. Дежурная процедура.
Мы встали на светофоре. Красный свет залил салон тревожным багровым отблеском.
— А она, оказывается, звонила сказать, что поедет к матери, — продолжил пассажир. — Вызвала такси. Водитель молодой, уснул за рулем на трассе. Вылетел на встречку под фуру. Их смяло так, что опознавать почти нечего было.
Он скомкал салфетку в кулаке.
— Знаете, что самое страшное? Не смерть. Смерть — это просто темнота, я так думаю. Самое страшное — это когда ты понимаешь, что последние слова, которые человек от тебя слышал, были: «Как же ты меня достала». И ты больше никогда, ни за какие деньги мира, ни в одной из реальностей не сможешь это исправить. Ты остаешься с этим жить. Точнее, существовать.
Зеленый свет вспыхнул как удар по глазам. Я нажал на газ, машина дернулась вперед. Мне вдруг стало не хватать воздуха. Печка, которая до этого казалась уютной, начала душить. Я приоткрыл окно. В салон ворвался ледяной мокрый ветер.
Мужчина на заднем сиденье больше не сказал ни слова. Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза. До Лесной улицы мы доехали без единого звука.
Я остановил машину у подъезда высокого, элитного жилого комплекса.
— Приехали, — сказал я хрипло, откашлявшись.
Мужчина открыл глаза. Кивнул. Он взялся за ручку двери, потом посмотрел на подлокотник, где лежали две пятитысячные купюры.
— Возьмите сдачу, — я потянулся к деньгам.
— Оставь себе, командир, — он покачал головой. — У тебя глаза красные. Устал. Езжай домой. К семье. Если есть к кому ехать — это уже праздник. Просто поверь мне.
Он вышел. Дверь закрылась аккуратно, без хлопка. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в ярко освещенном, стеклянном холле парадной. Одинокий, сутулый человек с грязными коленями, у которого остались только миллионы на счету и вечный диалог с деревянным крестом на Северном кладбище.
Я посмотрел на десять тысяч рублей на подлокотнике. Взял их в руки. Бумага была плотной, холодной.
В приложении брякнул новый заказ. «Подача 3 минуты. Высокий спрос. Коэффициент х3».
Я нажал кнопку «Выйти с линии». Экран погас.
Включил поворотник и развернул машину через сплошную. Мне было плевать на камеры, на штрафы, на план по аренде.
Через пятнадцать минут я припарковался у круглосуточного гипермаркета. Выскочил под дождь, перепрыгивая через лужи. Вбежал в зал. Прошел мимо рядов с алкоголем, мимо колбас. Схватил в кондитерском отделе какой-то невероятно глупый, розовый торт с марципановыми цветами — Оля такие терпеть не могла, считала их приторными. Потом вспомнил и добавил в корзину банку ее любимого растворимого кофе, который она вечно забывала купить, и огромный баллон строительной пены — сам не знаю зачем, просто в строительном ряду глаз упал.
Подъезжая к нашему панельному дому, я молился только об одном. Чтобы свет на четвертом этаже горел.
Он горел. Тусклый свет от настольной лампы в гостиной.
Я вошел в квартиру тихо, стараясь не греметь ключами. Разулся. Аккуратно перешагнул через оторванную утреннюю дверцу шкафа, все так же лежащую на полу.
В комнате работал телевизор — на минимальной громкости бормотал какой-то сериал.
Ольга спала на диване, подтянув колени к груди. На ней была старая, выцветшая футболка. Плед съехал на пол. Телефон валялся рядом на ковре. Волосы растрепались и закрывали половину лица.
Я поставил пакет с тортом на стол. Подошел к дивану. Осторожно поднял плед и укрыл ее плечи.
Она поморщилась во сне, приоткрыла глаза. Взгляд был мутный, сонный.
— Валер? — голос хриплый со сна. — Ты время видел? Я ужин в холодильник убрала... Гречку разогрей.
Я сел на край дивана, прямо на пол. Не снимая куртки, от которой все еще пахло сыростью и сигаретами.
— Оль.
Она сфокусировала на мне взгляд, приподнялась на локте. Заметила мое лицо.
— Валер, что случилось? На тебе лица нет. С машиной что-то?
Я посмотрел на ее сонные, растрепанные волосы. На маленькую родинку у ключицы. На то, как она хмурится, когда переживает.
— Я петлю завтра прикручу, — сказал я, и голос предательски дрогнул. — Прямо с утра. Я новую куплю, крепкую. И вообще новый шкаф закажем. Выберешь сама.
Ольга замерла. Опустила глаза, потом снова посмотрела на меня.
— Да сдался мне твой шкаф, господи... — она шумно выдохнула, и вдруг протянула руку, убрав мне волосы со лба. — Ледяной весь. Чайник поставь. Идиот.
Я кивнул, не отвечая. Поймал ее руку, уткнулся лицом в теплую ладонь, пахнущую детским мылом, и закрыл глаза. Просто слушал, как бьется живой пульс на ее запястье.
С вас лайк ;)