Пользователь:
— Танька, ты что, болеешь?
Соседка с пятого, Зинаида Павловна, остановила её у почтовых ящиков и держала за рукав, как будто Татьяна могла упасть.
— Не болею, Зина. Худею.
— Худеют так не худеют. Худеют так умирают.
Татьяна Сергеевна, пятьдесят два года, бухгалтер в маленькой фирме на первом этаже жилого дома напротив, аккуратно высвободила рукав и пошла на четвёртый. На площадке между этажами остановилась передохнуть — не от лестницы, от разговора. Двадцать килограммов за полгода. Юбка, которую она два года назад убрала в дальний угол шкафа, теперь сидела впритык, и это было странно — носить вещь, о которой уже отгоревала.
Началось всё в феврале, в кабинете терапевта. Молодая женщина, лет тридцати, водила ручкой по бумаге и говорила буднично: сахар натощак высокий, давление сто шестьдесят на сто, печень увеличена, холестерин — она назвала цифру и подняла глаза. У Татьяны Сергеевны в этот момент мелко задрожала левая рука, та, которой она держала сумку. Она не сказала об этом врачу.
Дома достала старый блокнот в клетку, сорок рублей, купленный когда-то для расходов на дачу. На первой странице написала: «Что я ем». На второй: «Когда я ем». На третьей: «Что чувствую».
Поначалу было стыдно. Печенье к чаю в десять вечера. Бутерброд с маслом и сыром в полночь, когда не спалось. Конфета, две, три — машинально, пока разговаривала по телефону с дочерью. Татьяна записывала всё, и блокнот заполнялся быстро, страница за страницей, как будто она вела дневник чужого человека.
Через месяц она заметила: ела она не от голода. Ела, когда уставала. Когда злилась на начальника. Когда думала о бывшем муже, который уехал в Краснодар с молодой и оттуда не звонил. Голод был где-то в стороне, отдельно, как соседка за стеной — слышно, но не разглядеть.
Она перестала покупать сладкое. Не «бросила», не «отказалась» — просто перестала класть в корзину. Хлеб остался, но другой, тёмный, и не каждый день. Утром — яйца, овощи, кусок рыбы. Вечером — то же, только меньше. Между едой — вода, много, тёплая, со срезом лимона.
В блокноте появилась четвёртая графа: «Сон». Татьяна Сергеевна стала ложиться в одиннадцать. Раньше сидела до часу с телевизором, и сериал тёк мимо неё, а она ела. Теперь телевизор молчал. Она читала или просто лежала в темноте и слушала, как за окном гудит проспект.
Через два месяца юбка стала свободной. Через три — пришлось переставлять пуговицу на пальто. На работе спросили — она ответила: «По чуть-чуть». Не хотелось рассказывать. Рассказ требовал слов, а слов не было — было только утреннее лёгкое чувство, когда встаёшь и не нужно сразу садиться, переводить дыхание.
В мае она зашла к терапевту снова. Та же женщина, тот же кабинет. Сахар — норма. Давление — сто тридцать на восемьдесят. Печень — почти как надо. Врач посмотрела поверх бумаг:
— Вы что делали?
— Записывала.
— Что записывали?
— Что ем. Когда. Зачем.
Врач помолчала. Потом сказала тихо:
— Это редко кто делает.
Татьяна Сергеевна вышла на улицу, в майское солнце, и пошла пешком до дома — три остановки. Раньше она этих остановок не замечала, ездила автобусом, не задумываясь. Сейчас шла и считала шаги по привычке, не сбиваясь.
У подъезда снова стояла Зинаида Павловна с пакетом и Валентина с шестого.