— Я тут пешком поднялась, четыре этажа, — Нина Сергеевна села и сразу расстегнула пальто. — И раньше поднималась. Только раньше после этого ничего не было, а сейчас вот это.
Она показала на свой бок — на ту мягкую складку, которая появилась за последние два года и которую не брали ни кефирные дни, ни залы, ни обещания себе с понедельника.
Ей было пятьдесят три. Преподавала русский в техникуме, дочь замужем, муж тихий, по выходным гараж. Всю жизнь — пятьдесят восемь килограммов, иногда пятьдесят девять после новогодних салатов, к марту опять пятьдесят восемь. Это было как пульс — само собой.
А потом стало шестьдесят четыре. Потом шестьдесят семь. Потом она перестала вставать на весы.
— Я ведь не ем, — сказала Нина Сергеевна и поправила платок. — Доктор, я честно не ем. Утром творог. В обед суп без хлеба. Вечером огурец и кусочек курицы. Откуда?
Врач, женщина её лет, кивала и листала анализы. Кивала не из вежливости — из узнавания. Этот разговор у неё был сегодня третий.
— Нина Сергеевна, — сказала она наконец, — я вам сейчас одну вещь скажу, и вы, пожалуйста, не обижайтесь. Чудес не будет.
Та подняла глаза.
— Не будет таблетки, которая вас вернёт в сорок лет. Не будет диеты на три недели. Не будет марафона по утрам — у вас колени и так держатся на честном слове. Всё это вам и так, наверное, говорили.
— Говорили, — кивнула Нина Сергеевна. — В интернете. Там много.
— А я вам скажу, что у вас внутри сейчас происходит. Просто, по-человечески.
Она отложила бумаги.
— Представьте, что вы тридцать лет топили печку дровами. Печка горячая, в доме тепло, дрова сгорают подчистую. А теперь печка постарела. Тяга не та. И вы кладёте те же дрова — а они не горят. Они тлеют. И копоть везде.
Нина Сергеевна смотрела молча.
— Гормоны, которые всю вашу жизнь держали обмен в тонусе, теперь работают вполсилы. Щитовидная немного устала. Своих, женских, почти нет. Спите вы плохо — сами говорили, в три часа просыпаетесь. Когда человек не высыпается, тело наутро просит не курицы и огурца. Оно просит сладкого. Вы держитесь, не едите. И организм тогда делает другое — он перестаёт тратить. Замирает. Стоит, как ваш вес. Как вкопанный.
— То есть я мало ем, и поэтому не худею?
— Вы мало едите, поэтому не худеете. И ещё — вы боитесь жирного и боитесь белка. А вам сейчас в первую очередь они и нужны, чтобы было из чего строить мышцу. Мышца — это печка. Чем её меньше, тем медленнее горит.
Нина Сергеевна сидела и смотрела в окно. Там был март, грязный снег, голуби на карнизе соседнего дома. Она вдруг поняла, что давно ни на что так долго не смотрела — всё бегом, всё на ходу.
— А что же делать? — спросила тихо.
— Жить, — сказала врач. — Спать ложиться в одно время. Есть три раза, нормально, с белком и с маслом, не с обезжиренной этой жалостью. Ходить — не бегать, ходить. По полчаса в день. Не для веса. Для того, чтобы печка не остыла совсем.