Глава 8
Номер в «Астории» был угловым, с окнами на Исаакиевскую площадь и Мойку. Волков снял его на сутки, не зная, понадобится ли он, — просто хотел быть готовым к любому исходу. Теперь, когда Кира переступила порог, он понял, что поступил правильно.
Она вошла и остановилась посреди комнаты, всё ещё в пальто, с сумкой в руке. Лицо её было белым, но спокойным — лицом человека, который только что перешёл линию фронта и ещё не осознал, что остался жив. Волков закрыл дверь, приблизился к ней, взял сумку и поставил на пол. Потом осторожно, как снимают повязку с раны, снял с неё пальто. Кира не сопротивлялась, но и не помогала — просто стояла, глядя перед собой.
— Всё, — сказала она тихо. — Я сделала это.
— Садись. — Он подвёл её к креслу у окна. — Я закажу чай. Или что-то покрепче.
— Чаю. Зелёного.
Волков позвонил в рум-сервис, заказал два чая и вернулся к ней. Сел напротив, не касаясь, — давая пространство. Он понимал: то, что с ней сейчас происходит, требует тишины, а не слов. Слишком много слов было сказано за последние дни.
Чай принесли быстро — фарфоровый чайник, две чашки, сахарница с тростниковым сахаром. Кира обхватила чашку ладонями, но пить не стала. За окнами горели огни Исаакия, подсвеченный купол собора плыл в мартовской мороси, как золотой аэростат.
— Он сказал, что не даст развода, — произнесла Кира. — Я это предвидела. Но когда он сказал это вслух, я поняла, что мне всё равно. Понимаешь? Мне действительно всё равно, останусь ли я формально замужем. Главное — я там больше не живу.
— Это главное, — согласился Волков. — Остальное — юридические формальности. Я найду адвокатов. Если он захочет войну — будет война.
— Он захочет. — Кира отпила чай, поморщилась — слишком горячий. — Он сказал, что его карьера теперь под угрозой. Что пресса съест его. Мне жаль его, Дима. Правда, жаль. Он не плохой человек. Он просто… не мой.
Волков ничего не ответил. Он знал, что Вольский — плохой или хороший — теперь его враг. Чиновник такого уровня не прощает публичных унижений. Удар последует — вопрос времени и формы. Но говорить об этом сейчас, когда Кира только что перешагнула через семь лет жизни, было бы жестоко.
— Я хочу принять душ, — сказала она вдруг, поднимаясь.
— Конечно. Ванная там. Полотенца и халат — всё есть.
Кира кивнула и скрылась за дверью. Волков услышал шум воды и остался сидеть в кресле, глядя в тёмное окно. Его собственная жизнь только что изменилась так же круто, как и её. Он был готов к этому — и всё же реальность отличалась от ожиданий. Она была острее, тревожнее и одновременно проще. Женщина, которую он хотел, была здесь, в его номере, отделённая лишь стеной и звуком льющейся воды. И это было не просто физическое обладание — это была ответственность. Ответственность, которую он никогда прежде не брал на себя.
Кира вышла через полчаса — в гостиничном халате, с влажными волосами, распущенными по плечам. Без макияжа, без делового костюма, без брони. В этом облике было что-то беззащитное и оттого ещё более прекрасное. Она села на край кровати, поджав ноги, и посмотрела на Волкова.
— О чём ты думаешь?
— О том, что ты здесь, — ответил он честно. — И о том, что я боюсь.
— Ты? — она удивлённо подняла брови. — Ты, кажется, ничего не боишься.
— Боюсь. Я боюсь тебя потерять. Боюсь, что ты передумаешь. Боюсь того, что Вольский может с тобой сделать. Боюсь, что я окажусь недостаточно хорош для тебя.
Кира встала, подошла к нему и опустилась на подлокотник кресла. Положила ладонь на его щёку — туда, где пульсировала жилка под скулой.
— Ты уже лучше, чем кто-либо, — сказала она. — Не потому, что ты идеальный. А потому, что ты видишь меня.
Он взял её руку и прижал к губам. Они сидели так долго, не двигаясь, и тишина между ними была не пустотой, а наполненностью — как воздух после грозы, очищенный и звенящий.
Ночь накрыла Петербург. Огни Исакия погасли, оставив только уличные фонари и мокрый блеск мостовых. Волков и Кира лежали в постели, не касаясь друг друга, но разделяя одно пространство, одно дыхание. Они не торопились. Им некуда было спешить. У них впереди было всё время мира — или, по крайней мере, та его часть, которую они могли урвать у судьбы.
Андрей Сергеевич не спал. Он сидел в своём кабинете на Крестовском и смотрел на экран ноутбука, где был открыт документ с грифом «Для служебного пользования». Документ касался проекта «Цифровая деревня» — амбициозной государственной программы по цифровизации сельского хозяйства, куратором которой он должен был стать после назначения. Ещё вчера он просматривал его с удовлетворением: цифры сходились, сроки были реалистичны, политическая поддержка обеспечена. Сегодня он смотрел на те же строчки и не видел их. Всё, что он строил двенадцать лет, грозило рухнуть из-за женщины.
Он достал из ящика стола початую бутылку виски — подарок коллег на прошлый день рождения, к которому он не притрагивался почти год. Налил себе на два пальца, выпил. Алкоголь обжёг горло, но не принёс облегчения.
Андрей Сергеевич был человеком системы. Он верил в порядок, иерархию, причинно-следственные связи. В его мире поступок имел последствия, предательство влекло наказание, а контракт — будь то деловой или брачный — подлежал исполнению. Кира нарушила контракт. Она ушла — не просто от него, а от всего, что он ей дал. И теперь он должен был решить, что с этим делать.
Простить? Отпустить? Смириться? Эти слова были не из его лексикона. Он не прощал ошибок — ни своим подчинённым, ни себе. Он не отпускал активов, в которые вложил время и ресурсы. И он никогда, ни при каких обстоятельствах не смирялся с поражением.
Он допил виски и налил ещё. Пальцы, державшие стакан, были спокойны — профессиональная привычка. Но внутри, под спокойствием, кипела та особая, холодная ярость, которая не выплёскивается наружу, а переплавляется в действия.
Первое действие он предпринял в три часа ночи. Открыл почту, нашёл контакт руководителя юридического управления своего департамента и написал короткое письмо: «Мне нужен лучший специалист по бракоразводным процессам. Конфиденциально. Завтра в десять у меня в кабинете».
Второе действие — в четыре. Он позвонил начальнику службы безопасности департамента, немолодому полковнику в отставке, который работал с ним последние пять лет.
— Алексей Фёдорович, — сказал он, когда на том конце сняли трубку, — мне нужна полная информация по Дмитрию Андреевичу Волкову. Бизнес, связи, уязвимости. Всё, что можно найти. И по его проекту — «Зелёный код», Пермский край. Особенно меня интересует, есть ли там нарушения.
— Андрей Сергеевич, три часа ночи, — прохрипел полковник. — Что-то срочное?
— Очень.
— Будет сделано. К утру подготовлю предварительный отчёт.
— Жду.
Он положил трубку и откинулся в кресле. Спать не хотелось. Он сидел в темноте, глядя на пустой стакан, и думал о Кире. О том, как она выглядела, когда сказала «я ухожу». Прямая спина, вздёрнутый подбородок, глаза, полные слёз, которые так и не пролились. Она была красива даже в этом, даже сейчас. И эта красота, которая больше ему не принадлежала, жгла его изнутри сильнее любого виски.
Утром Кира проснулась рано. Несколько секунд она не понимала, где находится, — гостиничный номер, чужой потолок, приглушённый свет из-за неплотно задёрнутых штор. Потом память вернулась: разговор с Андреем, такси, «Астория», Волков. Она повернула голову. Он спал рядом — на спине, закинув одну руку за голову. Во сне его лицо разгладилось, стало моложе, почти мальчишеским. Чёрные ресницы отбрасывали тени на смуглые скулы. Дышал он ровно и глубоко.
Кира осторожно встала, стараясь не разбудить его, накинула халат и подошла к окну. За стёклами просыпался Петербург: первые машины, первые прохожие, серое небо, обещавшее дождь. Город её жизни. Город, в котором она теперь была чужой.
Она думала о том, что будет дальше. Денег у неё хватит на первое время — личные сбережения, которые она откладывала годами, не спрашивая мужа. Фонд — но останется ли она в попечительском совете после скандала? Вряд ли. Значит, нужно искать новую работу — или строить что-то своё. Она юрист по образованию, у неё есть опыт в консалтинге и некоммерческом секторе. Она не пропадёт. Но страх всё равно сидел где-то под ложечкой — не страх нищеты, а страх пустоты. Что, если Волков остынет? Что, если она сама остынет? Что, если весь этот бунт — лишь истерика зрелой женщины, которая испугалась приближающейся старости?
— Ты не спишь. — Голос Волкова раздался за спиной. Он подошёл неслышно, обнял её за плечи. — О чём думаешь?
— О том, что я наделала.
— Жалеешь?
— Нет. — Она покачала головой. — Не жалею. Боюсь, но не жалею.
— Это нормально. — Он поцеловал её в макушку. — Я тоже боюсь. Но знаешь, что я понял за эту ночь? Страх проходит. А возможность — нет. Ты дала нам возможность. Остальное приложится.
Они позавтракали в номере: кофе, тосты, яичница. Говорили о практических вещах — где Кира будет жить, пока не снимет квартиру (Волков предложил свой московский пентхаус, но Кира отказалась: «Слишком быстро»), как оформить её уход из фонда, чтобы минимизировать репутационный ущерб, когда обращаться к адвокатам. Волков уже составил список из трёх имён: два московских юриста, специализировавшихся на бракоразводных процессах с высокопоставленными чиновниками, и один петербургский — бывший судья, ушедший в частную практику.
— Начнём с петербургского, — сказала Кира. — Он знает местную специфику.
— Хорошо. Я позвоню ему сегодня.
После завтрака Волков уехал — у него была назначена встреча с сингапурскими инвесторами, перенести которую он не мог. Кира осталась в номере одна. Она села с ноутбуком на кровать и открыла почту. Среди десятков рабочих писем выделялось одно — от матери.
Мать её, Елена Павловна Озерова, жила в Выборге, в старом доме, доставшемся ей от родителей. С тех пор как Кира переехала в Петербург, они виделись редко — раз в два-три месяца. Отношения были ровными, но прохладными: Елена Павловна, женщина старой закалки, не одобряла ни карьеры дочери, ни её брака с «человеком из аппарата», ни её бездетности. Письмо, которое Кира открыла сейчас, было коротким: «Кира, мне позвонил Андрей. Он сказал, что ты ушла. Это правда? Жду объяснений. Мама».
Кира перечитала письмо трижды. Андрей позвонил её матери. Быстро. Очень быстро. И, судя по тону письма, ничего не объяснил — только сообщил факт, предоставив матери самой додумывать детали. Кира представила, что Елена Павловна уже напридумывала: любовник, деньги, наркотики, секта — в её возрасте воображение рисовало самые мрачные картины.
Она набрала ответ: «Мама, это правда. Я ушла от Андрея. Это не спонтанное решение, я думала о нём давно. Когда я смогу, я приеду в Выборг и всё объясню. Пожалуйста, не делай поспешных выводов. Со мной всё в порядке. Кира».
Отправив письмо, она захлопнула ноутбук и легла на кровать. Потолок был белым и ровным, как лист бумаги. Ей предстояло написать на этом листе новую жизнь, и она пока не знала, с чего начать.
Глеб Луговой узнал о случившемся через два дня.
Он был в теплице, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый — московский. Он снял перчатку, провёл по экрану.
— Луговой, это Волков. У меня новости. Кира ушла от мужа. Она сейчас в Петербурге.
Глеб прислонился плечом к стойке с салатом. Растения вокруг него продолжали расти — ровно, бездумно, безучастно. Он смотрел на них и не видел.
— Как она? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.
— Нормально. Держится. Я подумал, вы должны знать.
— Спасибо, что сказали.
— Это не всё. — Волков помолчал. — Вольский начал копать под нас. Вчера мой источник в министерстве сообщил, что их служба безопасности затребовала документы по «Зелёному коду». Это значит, что он будет искать нарушения. И, скорее всего, найдёт — если не реальные, то формальные.
— У нас нет нарушений, — сказал Глеб. — Я веду всё в белую.
— Все так говорят. А потом приходит налоговая и находит то, чего ты сам о себе не знал. Поэтому будьте готовы. Проверьте документы, поднимите все отчёты за последние три года. Если есть хоть что-то сомнительное — исправьте сейчас.
— Я понял. Сделаю.
— И ещё. — Волков снова сделал паузу. — Я знаю, что вы к ней чувствуете. Я не буду делать вид, что это не так. Но сейчас не время для… конкуренции. У нас общий враг. И общая цель — чтобы она была в безопасности. Согласны?
— Согласен, — сказал Глеб.
Он положил трубку и долго стоял неподвижно. Новости были как удар кувалдой: Кира ушла от мужа. Кира свободна. Но не для него — для Волкова. Или для себя самой, что было бы третьим, самым неожиданным вариантом.
Он медленно натянул перчатку и вернулся к работе. Но мысли его были далеко — в Петербурге, в номере отеля, где женщина с серыми глазами смотрела в окно и решала свою судьбу.
Вечером того же дня Кира сидела в маленькой квартире на Васильевском острове, которую сняла на первое время через агентство. Квартира была скромной — две комнаты, старая мебель, вид на двор-колодец, — но у неё было одно неоспоримое достоинство: она была её. Только её. Ни мужа, ни общих вещей, ни привычного уклада. Голые стены, которые предстояло заполнить.
Она сидела на кухне, пила чай и смотрела на экран телефона. Волков прислал сообщение: «Адвокат ждёт нас завтра в 11. Адрес скину». Она ответила «Ок» и отложила телефон.
Завтра начиналась новая жизнь. С адвокатов, документов, разговоров. С войны, которую Андрей неизбежно начнёт. С вопросов, на которые у неё пока не было ответов.
Но сегодня — сегодня у неё была тишина. И право на эту тишину, которое она отвоевала себе дорогой ценой.
Кира допила чай, вымыла чашку и пошла спать. За окнами шумел ветер с залива, где-то вдалеке гудели корабли. Петербург жил своей жизнью — равнодушный, прекрасный, бесконечный.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую