Лену с пятого я не узнал в лифте. Стояла с пакетом из овощного, в кроссовках, и щурилась на кнопки так, будто впервые тут едет. «Володь, не пугайся, это я. Просто минус двенадцать». Лифт дёрнулся, поехал, и она засмеялась — коротко, как девчонка.
До этого мы здоровались лет восемь. Лена, сорок четыре, бухгалтер, муж Сергей, сын-студент. Обычная семья с площадки, где по вечерам пахнет жареной картошкой и слышно, как у кого-то работает телевизор на громкости «чтобы соседи знали». Лена всегда была плотная, румяная, с одышкой на третьем пролёте, если лифт ломался. Сергей — спокойный, в растянутой майке, с пультом в руке.
А потом, видимо, что-то случилось. Я её встретил весной в подъезде — она выходила в семь утра, в куртке, без сумки, в наушниках. Сказала: «Хожу. Сорок минут вокруг квартала». Я кивнул. Подумал — пройдёт неделя, бросит.
Не бросила.
К лету она перестала покупать в нашем магазинчике белый батон. Я сам там беру кефир и обратил внимание — раньше Лена всегда брала два батона, теперь корзинка другая: огурцы, творог, курица, зелень. Кассирша как-то ей сказала: «Что-то вас не узнать». Лена улыбнулась, не ответила.
В августе она привезла велосипед. Розовый, простой, без всяких передач. По вечерам уезжала на нём в сторону парка, возвращалась мокрая, с красными щеками. Сергей выходил курить на лестницу — в той же майке, с тем же пультом в кармане шорт. Спрашивал меня: «Володь, ну ты видел её? С ума сошла баба». Я пожимал плечами. Он добавлял: «Климакс это. У них так бывает».
Я знаю, что бывает не так. У женщин после сорока гормоны идут вниз, и тело начинает копить жир на животе — тот самый, опасный, вокруг печени. Сосуды портятся, сахар плывёт. Большинство в этот момент садится плотнее. Лена встала. Это редкость, и я понимал, чего ей это стоит — каждое утро в семь, без выходных, в дождь тоже.
Сергей не понимал. Он сидел.
Осенью я зашёл к ним за дрелью. Лена была на кухне, резала что-то зелёное, в фартуке поверх спортивной кофты. На столе — её тарелка: рыба, салат, половинка авокадо. Рядом — его: макароны горой, котлеты, белый хлеб, бутылка пива. Он ел и смотрел в телефон. Она ела и смотрела в окно.
— Сергей, — сказала она негромко, не поворачиваясь. — Ты бы хоть погулял со мной.
— Лен, ну я устал. Я работаю.
— Я тоже работаю.
— Ну ты железная.
Она поставила тарелку в раковину. Лицо было спокойное, без обиды. Уже какое-то отдельное, не его.
Зимой я её встретил в спортивном магазине, в отделе с гантелями. Она выбирала коврик. Сказала: «Володь, представляешь, я в горы летом еду. С девчонками с работы. Эльбрус, не самый верх, но всё-таки». Я сказал — здорово. Она кивнула. «Серёжа не поедет. Он говорит, в его возрасте уже поздно начинать. А мне сорок пять».
В феврале они развелись. Я узнал случайно — Сергей попросил помочь спустить коробки. Сидел на табуретке в прихожей, в той же майке, постаревший на десять лет за полгода. Сказал:
— Не догнал я её, Володь. Думал, ну побегает, успокоится. А она не успокоилась.
— А ты?
— А что я. Я как был, так и есть. Диван, телевизор, пиво. Мне и нормально было. Думал, ей тоже.
Он замолчал. Потёр колено. Я заметил — отёкшее, тяжёлое. И лицо у него было такое, какое бывает у людей с давлением: красноватое, с мешками.
— Ты бы к врачу сходил, — сказал я.
— Схожу. Потом.
Лена уехала к сестре на месяц, потом вернулась, сняла однушку в соседнем доме. Я её вижу иногда — по утрам, в куртке, в наушниках. Она машет рукой и идёт дальше своим темпом, ровным, лёгким, как будто всю жизнь так ходила.
А Сергея я недавно встретил у лифта. Он нёс пакет — батон, пельмени, бутылка. Посмотрел на меня и сказал, ни с того ни с сего:
— Ты знаешь, я ведь её любил.
— Знаю.
— Просто думал, у нас ещё время есть.
Лифт приехал. Он зашёл, нажал свой пятый и поехал один.
Подписывайтесь на «Здоровье с Martinson» в Telegram 👉 https://t.me/+7yRYDa-GdnMzYTEy