В реанимации меня научили простому правилу: когда чужие пальцы лежат у человека на горле, на той самой жилке, где бьётся жизнь, резких движений не делают. Один рывок чужой руки — и сделать что-либо ты уже не успеешь.
Поэтому я не закричала и не бросилась. Я смотрела на Радимира — на его тёплую, домашнюю улыбку, которой и вправду можно было лечить чужое уныние, — и считала удары под его ладонью. Не свои. Любавины. Они частили, как у пойманной птицы.
— Отпусти её, — сказала я ровно, будто просила передать хлеб. — Со мной хотел потолковать — толкуй. Её-то за что.
— За тем, что с тобой иначе не сговоришься, княгинюшка. — Он притворил дверь плотнее, не отнимая руки от Любавиного горла. — Ты ж у нас умная. Лекарка. Видишь меня насквозь — давно видишь, я заметил.
Кузьма за печью молчал, и это было хуже любого шума. Домовой чуял недоброго раньше всех нас — и сейчас затаился так, будто недоброе пришло насовсем.
— Внизу нынче суматоха, — продолжал Радимир мягко. — Князь твой расхлёбывает раскол, что сам же и заварил, выбрав чужачку. А стража у этих дверей — моей половины. Так что покричишь — придут не к тебе.
Вот оно. Половина двора, которую он переманивал «помоложе да поласковей», теперь стояла за моей дверью. Хитро. Я бы оценила, если б речь не шла о моей шее и Любавиной.
— И чего ты хочешь, — не спросила, а уточнила я.
— Малого. — Улыбка не дрогнула. — Чтоб ты тихо пошла со мной. Внизу конь. К утру будем далеко. Тебя ждут в Светлояре, Мирослава: последнюю Воронецкую да её редкую кровь там примут с почётом. А я… — он чуть запнулся, и под улыбкой на миг проступило что-то старое, голодное, — а я хоть раз приду не на полшага позади брата.
— А Любава?
— А Любава останется. Целёхонька. Если будешь умницей.
Я знала, что он лжёт. Свидетелей Радимир оставлять не любил — это я прочла ещё накануне, в одном его слове «почти». Но я кивала, тянула, спрашивала про коня и про дорогу — каждый лишний вздох работал на меня. Любава смотрела на меня не моргая, и в её круглых от ужаса глазах читалось одно: она верит, что я что-нибудь придумаю.
Я и придумывала. Только для моего плана нужен был кто-то четвёртый.
Он пришёл.
Дверь толкнули снаружи — без стука, как давеча, только теперь иначе. На пороге встал Гридя: конопатый, с теми самыми ушами, которых не спасал и шлем, с мечом, который он, видно, не вкладывал в ножны с самого двора.
— Княгиня, князь велел проведать, всё ли у те… — Он осёкся. Увидел руку на Любавином горле. И лицо у моего честного, простодушного Гриди сделалось страшным. — А ну пусти.
Дальше всё случилось разом, как всегда и случается беда.
Радимир качнулся ко мне — и в его кулаке оказался нож, короткий, тёмный, припрятанный загодя. Гридя рванулся между нами. Я успела только дёрнуть Любаву за рукав, выдрать её из-под чужих пальцев и повалить за себя к стене —
— и услышала звук, который ни с чем не спутаешь. Сталь вошла туда, где ей не место.
Гридя охнул и осел мне на руки. Любава закричала. А в дверях, заполнив собой весь проём, уже стоял Збыслав. Он был на том же ярусе, в двух шагах по переходу, и пришёл на крик быстрее, чем Радимир успел занести нож второй раз.
Я не видела, как он скрутил родича. Я уже стояла на коленях.
Под моими ладонями расплывалось тёплое и липкое, и весь мир сузился до одного: не дать ему вытечь. Я зажала рану, навалилась всем весом — «держу, держу, не пущу» — и заорала, не оборачиваясь:
— Жданину суму! Чистого полотна, кипячёной воды — живо!
Клятву врача я давала в двадцать три года, в актовом зале, под фальшивые фанфары, и тогда она была просто красивыми словами. Я и подумать не могла, что выполнять её всерьёз буду на холодном камне чужой крепости — выдирая друга с того света тем, что под руку попалось, и собственным упрямством.
Не стану рассказывать, как именно. Скажу одно: руки у меня не дрожали. В тот час я снова была не княгиней и не Мирославой — я была дежурным врачом, и на моём столе лежал мальчишка, которого я не собиралась отдавать.
— Гридя. Гридя, смотри на меня. Не закрывай глаза.
— Дык я… смотрю, — выдавил он, бледный как полотно, и попытался ухмыльнуться. — За такую княгиню и помереть не жалко… только вы уж заштопайте, а? Неловко помирать, не дослужив.
— Заштопаю. И вычту из жалованья за порванную рубаху, — пообещала я, и он то ли всхлипнул, то ли засмеялся.
Любава, зарёванная, прижимала полотно, подавала, что велю, и шептала: «Это из-за меня, княгиня, из-за меня». Я велела ей молчать и держать. Кузьма выбрался-таки из-за печи и сел рядом, уголья-глаза в пол-лица, — и, клянусь, от него по сквозняку потянуло теплее. Моя стая. Маленькая, в крови, перепуганная — но вся при мне.
Гридя дышал. К тому часу, когда дыхание у него выровнялось и он задремал, у меня самой тряслись колени.
Только тогда я обернулась к Радимиру.
Збыслав держал его — без ярости в движениях, страшно и спокойно. И я видела то, чего не видел никто из вбежавших следом дружинников: как под кожей у моего мужа ходит зверь, как близко он подступил к поверхности — и как Збыслав не пускает его наружу. Потому что выпусти он зверя сейчас, при всех, — и Радимиру не пришлось бы ничего никому рассказывать.
А Радимир смеялся. Сплёвывал кровь и смеялся, и в этом смехе не осталось уже ни тепла, ни улыбки на продажу.
— Поздно, княгинюшка, — выговорил он. — Поздно скрутили. Я ещё с вечера отписал кому надо. И про твою чудну́ю кровь, и про то, чем по ночам оборачивается твой ласковый муж. — Он повёл глазами на Збыслава, и тот окаменел. — Думаешь, в Светлояре не захотят поглядеть на князя-зверя? На цепи. Рядышком с последней Воронецкой. Вас обоих там заждались.
Кто-то из дружинников хмыкнул: мало ли что выкрикнет скрученный предатель, лишь бы напоследок ужалить. Они слышали злую небыль — да и как поверить в этакое про своего князя, что стоял тут же, живой человек из плоти и крови. Они не поверили.
Но я-то знала: там, куда ушло его письмо, поверить захотят. И этого хватит.
«Обоих». Не меня. Не его. Нас — связанных в одну нить, как и говорила Ждана: что одного из пары сыщет, то и другого не минует. Беда вдвое.
Светлояр. Та самая сторона, чей знак — золото по тёмной лазори — однажды показал мне огонь над сгоревшим Воронцом. Когда-то она уже приходила за моим родом. Теперь шла за мной. И за ним.
Збыслав не сказал ни слова. Он лишь кивнул тем дружинникам, кому верил, — и Радимира уволокли вниз, в холодную, под замок и под стражу.
Под замок. Под стражу. За эти два слова я цеплялась всю ту бесконечную ночь, пока обмывала, перевязывала и сидела над спящим Гридей.
А наутро покои Радимира были пусты.
Засов на двери холодной откинут изнутри. Стража — из его половины — божилась, что не видала ничего. Конь, что ждал внизу, исчез вместе с хозяином.
Он ушёл. И унёс обе наши тайны.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань»
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят каждый день.