Рожь стояла высокая – по грудь. В ней и пряталось орудие.
С холма хорошо просматривались шоссе и мост через речку Добрость. Тихо. Только птицы. А где-то за лесом уже гудела земля от гусениц десятков танков.
У пушки оставался один человек.
Ему было двадцать лет. Вчерашний заводской парень из Орла, старший сержант Николай Сиротинин, стоял у орудия и ждал. Шестьдесят снарядов лежали рядом, аккуратно разложенные. Этого хватит. А не хватит – есть ещё карабин.
Но как вообще он тут оказался – один, на всём этом огромном поле?
Николай Сиротинин родился 7 марта 1921 года в Орле. Семья была большая – пятеро детей. Отец, Владимир Кузьмич, работал машинистом паровоза. Мать, Елена Корнеевна, вела хозяйство. Жили небогато, но дружно.
После школы Николай пошёл на завод 'Текмаш'. Работал, строил планы. А 5 октября 1940 года его призвали в армию. Служил наводчиком орудия, проходил подготовку в Полоцке.
Война застала его в первый же день – 22 июня 1941 года Николай получил лёгкое ранение при авианалёте. Но остался в строю.
А дальше началось отступление. Танки 4-й дивизии генерала Гудериана шли по Белоруссии почти без сопротивления. Части 13-й армии откатывались на восток. И полк Сиротинина – вместе с ними. Но кому-то нужно было прикрыть отход.
17 июля 1941 года командир батареи принял решение: оставить одно орудие у моста через Добрость, на 476-м километре шоссе Москва – Варшава. Задача – задержать танковую колонну.
Вызвались двое. Сам комбат и наводчик Николай Сиротинин.
Позицию выбрали на холме, в густой ржи. Ни одного приметного ориентира для противника. Зато отсюда было видно всё – и шоссе, и мост, и подходы к реке.
На рассвете показалась колонна.
Вы можете себе представить, что чувствует человек, когда на него движутся десятки танков и бронемашин? Земля дрожит. Лязг гусениц заполняет всё пространство. И ты – один. С пушкой и шестьюдесятью снарядами.
Николай подпустил колонну ближе. Головной танк выполз на мост.
Первый выстрел – и танк замер на мосту, задымив.
Второй снаряд ударил в хвост колонны – загорелся бронетранспортёр. Дорога оказалась перекрыта с обоих концов. Пробка. Паника.
Немцы попытались стащить подбитый танк с моста двумя другими. И те были подбиты. Бронемашина рванулась к реке вброд – и увязла в болотистом берегу, где Сиротинин её уничтожил.
Но самое поразительное в другом. Немцы стреляли по площадям, наугад. Они не могли найти орудие. Замаскированная в ржи пушка была невидимой. И командование 4-й танковой дивизии было уверено: против них работает целая артиллерийская батарея.
А работал – один человек. Двадцатилетний парень из Орла.
Тем временем комбат получил ранение. Задача, в сущности, была выполнена – мост перекрыт, наши успели отойти. Командир дал приказ на отступление.
Но Сиротинин отказался.
Снаряды ещё оставались. А значит, можно стрелять.
Бой продолжался два с половиной часа. Один человек заряжал орудие, наводил, стрелял, снова заряжал. Без подносчика, без корректировщика, без прикрытия. Снаряд за снарядом.
Когда немцы наконец обнаружили позицию, у Николая оставалось всего три снаряда. Ему предложили сдаться. Они действительно хотели увидеть того, кто один остановил танковую колонну Гудериана.
Сиротинин ответил отказом. Взял карабин и отстреливался до конца.
На позиции немцы нашли одинокую пушку. И одного бойца.
А вокруг – одиннадцать подбитых танков, семь уничтоженных бронемашин, тела пятидесяти семи немецких солдат и офицеров. Результат одного-единственного расчёта из одного-единственного человека.
Вечером того же дня произошло нечто необычное.
Немцы хоронили неизвестного русского солдата. С почестями. Трижды прогремел залп из винтовок – оружейный салют.
Обер-лейтенант 4-й танковой дивизии Фридрих Хёнфельд записал в тот день в своём дневнике:
'17 июля 1941 года. Сокольничи, близ Кричева. Вечером хоронили неизвестного русского солдата. Он один стоял у пушки, долго расстреливал колонну танков и пехоту, так и погиб. Все удивлялись его храбрости. Оберст перед могилой говорил, что если бы все солдаты фюрера дрались, как этот русский, то завоевали бы весь мир. Три раза стреляли залпами из винтовок. Всё-таки он русский, нужно ли такое преклонение?'
Нужно. Потому что мужество не имеет национальности. И даже враг это понимал.
А жительница Сокольничей Ольга Вержбицкая, знавшая немецкий, переводила речь офицера для местных жителей. Позже она вспоминала: 'Он сказал, что русский очень хорошо сражался, что если бы немцы так воевали, то давно уже взяли бы Москву. Что так должен солдат защищать свою Родину – фатерланд.'
Подвиг Николая Сиротинина долгое время оставался безымянным. Немцы похоронили его как неизвестного. Только после войны, благодаря дневнику Хёнфельда, показаниям местных жителей и стараниям работников архивов, имя героя удалось установить.
В 1948 году его останки перенесли в братскую могилу в Кричеве, на берегу реки Сож. Улица, ведущая к ней, теперь носит его имя.
В 1960 году Николай Сиротинин был посмертно награждён орденом Отечественной войны I степени. Но звания Героя Советского Союза он так и не получил. Причина до обидного нелепая: для оформления документов требовалась фотография, а единственный снимок семья потеряла в эвакуации. Есть только карандашный набросок, который уже в 1990-е годы по памяти сделал один из его боевых товарищей.
Двадцать лет. Шестьдесят снарядов. Два с половиной часа. Одиннадцать танков. Один человек.
Когда сестру Николая спросили, почему именно он вызвался прикрывать отступление, Таисия Владимировна ответила просто: 'Мой брат не мог поступить иначе.'