Нина Сергеевна уронила указку прямо посреди «Времён года». Подняла — и не сразу вспомнила, на каком такте остановилась.
Она преподавала фортепиано тридцать два года в музыкальной школе на Лесной. Сорок восемь лет, короткая стрижка с проседью, чёрная водолазка, духи «Может быть». Дома — кот Гершвин и мама, которая всё путает имена внуков.
Сначала стало тяжело подниматься на третий этаж. Она списала на возраст: ну вот, докатилась, говорила она себе на площадке, держась за перила. Потом начали мёрзнуть руки. На уроке она прятала их под клавиатуру, между пьесами растирала, дула в ладони. Ученики смотрели удивлённо. Она улыбалась: зима, девочки, зима.
Зима кончилась. Руки остались.
Прибавились килограммы — пять, потом восемь. Юбки она перестала застёгивать сверху, прикрывала кофтой. Лицо к вечеру казалось чужим: щёки полные, веки тяжёлые, будто кто-то долил воды. Волосы лезли в расчёску прядями, она наматывала их на палец и выкидывала в форточку — на счастье птицам.
— Это нервы, Ниночка, — говорила мама, не отрываясь от телевизора. — У всех учителей нервы. Папа твой тоже от нервов умер.
Нина Сергеевна соглашалась. Нервы — удобное слово, в него умещалось всё: и опаздывающие родители, и аттестация, и мамина путаница, и то, что Гершвин стал спать на её подушке, потому что больше не на кого.
К осени она научилась засыпать в восемь вечера. Просыпалась в шесть и лежала с открытыми глазами, считала трещины на потолке, ждала будильник. Голос сел на полтона. На уроках она перестала петь вместе с детьми — сипела. «Берегите горло», — говорила завуч и протягивала леденец.
В декабре на дне рождения подруги она не смогла открыть бутылку минералки. Сидела, крутила пробку и улыбалась, как будто это шутка такая. Подруга, акушерка из роддома, забрала бутылку, открыла и долго смотрела на Нину Сергеевну поверх очков.
— Нинусь. Ты в зеркало давно глядела?
— Каждое утро гляжу.
— А я тебя сегодня в раздевалке не узнала. Сходи к эндокринологу. Просто сходи.
Нина Сергеевна обиделась. Дома плакала в ванной, тихо, чтобы мама не слышала. Гершвин сидел на краю и смотрел.
Она тянула ещё месяц. Потом ещё. В феврале на уроке девочка-второклассница, Сонечка с косичками, играла «Болезнь куклы» и вдруг остановилась:
— Нина Сергеевна, а почему вы такая медленная стали? Вы тоже заболели?
В кабинете было натоплено. Нина Сергеевна сидела в водолазке и мёрзла. Она посмотрела на свои руки на коленях — чужие, отёкшие, с ободком от часов, который не сходил уже неделю. Посмотрела на Сонечку, на её прямую спинку, на бант. И сказала вслух, сама не зная кому:
— Заболела, Соня. Кажется, заболела.
Запись была через три недели. В кабинете пахло спиртом и кофе. Врач, молодая, в очках, щупала ей шею долго, молча. Потом спросила про сон, про кожу, про запоры, про то, мёрзнут ли ноги ночью. Нина Сергеевна отвечала и удивлялась: про это можно, оказывается, спрашивать вслух. Это, оказывается, обычный разговор, а не «нервы».
— Сдадите анализы, — сказала врач. — Но я почти уверена. Щитовидка. Давно она у вас в спячке. Год? Полтора?
— Год, — сказала Нина Сергеевна и почему-то добавила: — С прошлой весны.
Она вышла на улицу. Был март, грязный, с лужами. Где-то капало с крыши, ровно, по одной капле в секунду, как метроном на сорок шестьдесят. Она стояла и слушала. Год она объясняла себе своё тело словом «нервы», как ленивый ученик объясняет фальшь — «инструмент расстроен». А тело всё это время аккуратно, по нотам, играло ей одну и ту же фразу: послушай, послушай, послушай.
Она пошла к остановке, медленно, чтобы не задохнуться. Думала о Сонечке, о бутылке минералки, о том, что вечером надо купить маме кефир. И о том, что завтра на уроке всё-таки споёт с детьми «Дождик» — пусть сипло, пусть не в той тональности. Главное — услышать себя.
Подписывайтесь на «Здоровье с Martinson» в Telegram 👉 https://t.me/+7yRYDa-GdnMzYTEy