Шесть ночей я засыпала, считая не овец, а шаги за дверью. Шесть ночей с памятью о стреле, что вошла в столб кровати на ладонь от моей головы. В реанимации меня учили простому правилу: после первого приступа жди второго. Я ждала.
А на седьмую ночь пришла Купала. Любава притащила мне венок из иван-да-марьи и объявила, что в эту ночь сбывается загаданное и проступает скрытое. Я — врач, я не верю в гадания. Но в ту ночь, у огня, рядом с ним, я впервые за две свои жизни загадала не «выжить». Я загадала остаться.
Стрела была настоящая. Это я знала твёрдо — слишком хорошо помнила, как дрожало древко, когда Збыслав уронил меня на пол и закрыл собой.
Гридя с дружинниками перерыл весь детинец. Нашли только примятую траву на гребне стены. Стрелок ушёл в лес, будто его и не было.
А на лоскуте, привязанном к древку, углём был намалёван волк. Перечёркнутый крест-накрест.
Не тот волк, которого знала только я, — про зверя под кожей мужа двор по-прежнему не ведал. Это был волк с червенских стягов, герб Хортов. «Смерть волчьему князю и его ведьме». Нам обоим.
За эти дни Червень так и не сросся. Половина младшей дружины глядела на меня волком — настоящим, не гербовым. Бояре шептались, что князь приворожён, что седая прядь у моего виска — ведьмина метка. А Радимир, родич Збыслава, улыбался всем так тепло, что впору было греть руки.
— Купалу нельзя запереть на засов, — сказал Збыслав в то утро, глядя вниз, на луг, где уже складывали костры. — Самый долгий день в году. Народу нужен огонь.
— А князю что нужно? — спросила я.
— Князю нужно, чтобы перестали шептать, будто ему есть что прятать. — Он обернулся. Светлые глаза — усталые, человеческие, не звериные. — Поэтому моя княгиня выйдет к огню. Со мной. Открыто.
К сумеркам луг под скалой ожил.
Никогда не думала, что скажу это про мир без электричества, но Купала была красива до перехвата дыхания. Венки плыли по чёрной воде, и каждая девка следила за своим, как за приговором.
— Чей дальше уплывёт, та раньше замуж выйдет, — тараторила Любава, суя мне свой. — А коли потонет… ну, про это не будем.
— Жизнерадостная у вас ботаника, — пробормотала я.
— Чего?
— Цветы, говорю, красивые.
Ждана сидела у большого костра и горстями бросала в огонь травы; дым стелился сладкий, кружащий голову. Она поманила меня сухим пальцем.
— Нынче стена меж мирами тонка, девочка, — сказала она тихо. — Тонка, как луковая шелуха. Что по ту сторону — нынче близко. Не загадывай у воды того, чего боишься потерять.
— А если уже загадала?
Ждана посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом и не ответила. Я уже научилась бояться этих её молчаний.
Кузьма выбрался из складок моего подола, понюхал дым, оглушительно чихнул и спрятался обратно. Гридя у костра трогал свой оберег и улыбался в темноту, не выпуская из виду ни одной тени. Маленькая моя стая. Но в эту ночь, у огня, казалось, что нас больше.
Мимо проплыл Радимир — с полным рогом, с той самой улыбкой.
— За князя и за княгиню, — поднял он рог. — Долгих лет. Покуда земля их держит.
«Покуда земля держит». Он умел сказать здравицу так, чтобы она легла на сердце холодком. К делу не пришьёшь.
Збыслав нашёл меня у воды.
— Идём, — он протянул руку. — Через огонь прыгают вдвоём. Кто рук не разнимет в пламени — тех, говорят, и доля не разнимет.
— Это что, местная клятва?
— Примета. — Уголок его рта дрогнул. — Лада благословляет, Мокошь вяжет. Боишься?
— Я зашивала людей при свете лучины, князь. Костром меня не напугаешь.
Мы разбежались и прыгнули — рука в руке, жар лизнул подошвы, — и на той стороне наши пальцы были по-прежнему сплетены. Толпа ухнула. А я вдруг поняла, что смеюсь в голос — как не смеялась с того дня, как очнулась в чужом теле под жертвенным ножом.
Мы ушли от костров вверх по склону, где музыка и смех делались мягче и дальше. Пахло дымом, росой и — совсем рядом — хвоей и стылой рекой. Его запахом.
— Загадала уже? — спросил он и заправил мне за ухо седую прядь, ту, что двор звал меткой. — На воде?
— Загадала. Только не на воде. Здесь.
В этот раз между нами не было ни мечей, ни расчёта, ни запертой двери — только тёплая тишина, тонкая, как этой ночью сам мир. Где-то на самом краю, под кожей, кольнуло холодом: будто по ту сторону истончившейся Грани кто-то поднял голову и прислушался ко мне. Я знала это чувство. И впервые — отмахнулась. Не сегодня. Сегодня я выбрала тепло.
Он коснулся моего лица так бережно, будто я могла рассыпаться. Шум праздника отступил, и остались только огонь, темнота и мы.
О том, что было дальше, костры не рассказывают. И я не буду.
Не знаю, что разбудило меня в глухой предрассветный час, когда жар спадает и мир будто задерживает дыхание.
Я лежала в тепле, под рукой Збыслава, впервые за две жизни ничего не сторожа. Совсем без брони. И вот тут истончившаяся ночь и дотянулась до меня — до самого дна, куда я её не пускала.
Тепло ушло разом, как вода из треснувшего кувшина. Пропал звук. Я ещё чувствовала под щекой его плечо — и уже стояла не в опочивальне.
Я стояла в огне.
Горел терем — высокий, резной, чужой и до крика родной. Воронец. Дом, которого моя память почти не помнила, а тело узнало мгновенно. Дым драл горло. Где-то кричали — коротко, страшно, — и я не дала себе вслушаться. Я знала: это мой род. Двадцать лет назад.
Сквозь стену пламени я увидела человека.
Он не бежал. Он стоял спокойно, спиной к огню, и отдавал приказ — ровным голосом, каким велят убрать со стола. Лица было не разобрать: дым, чернота, пляшущий свет. Но он поднял руку, указывая, куда нести огонь, и на пальце у него блеснул перстень.
И вот его я разглядела ясно. Яснее, чем хотела бы. Золото по тёмной лазори. Тяжёлый, старый знак.
Видение отпустило меня разом. Я очнулась в темноте — мокрая, ледяная, хватая ртом воздух; рука Збыслава уже сжимала моё плечо.
А я не могла ответить. Лица человека в огне я так и не разглядела.
Но герб на его перстне — узнала. Тогда я на ту печать толком и не взглянула — мне было не до гербов. Но глаз запоминает то, что разум проворонил.
Я уже видела этот знак. На грамоте с тяжёлой золотой печатью, что привёз мне гонец из Светлояра.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань»
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят через день.