Глава первая. Курсор
Три часа ночи. В доме тихо. Только холодильник гудит, словно умирающий зверь, да с надрывом включается кулер — ноутбук старый, видавший виды .Тогда ещё были деньги. Теперь на подержанный не наскрести.
Сижу за столом, который помнит пачки долларов, — дорогим, красного дерева, с инкрустацией из карельской берёзы. Его купили в девяносто пятом, когда дела шли легко. Тогда мог позволить себе всё: шубу для очередной жены, «Мерседес»-шестисотый с кожаным салоном, квартиры в Москве и не только. Сейчас этот стол покрыт пылью, кругами от чашек и засохшими каплями йода. Не потому, что грязнуля. Просто руки не те, и глаза уже не те. Да и незачем протирать — гостей не жду уже второй год.
Ноутбук открыт. Экран светит белёсым светом. Курсор мигает на чистом листе. Самый страшный лист в моей жизни. Перевидал тысячи испуганных лиц, плачущих глаз, дрожащих рук. Но сейчас страшно мне самому. Потому что этому листу не могу солгать. По крайней мере, пока.
Пальцы на клавишах. Печатать тяжело — суставы болят, проклятый полиартрит. Раньше мог делать пассы над головой клиента два часа без передышки. Сейчас не могу удержать ложку с гречкой. А клавиши — они маленькие, коварные. Но ноутбук лучше бумаги: можно стереть, переписать. Враньё тоже стереть можно. А правду, оказывается, нет. Она остаётся где-то в памяти, как заноза.
Золотая ручка «Паркер» с гравировкой «Борису — с любовью и верой» лежит рядом без дела. Подарок одной актрисы из «Ленкома», которая благодарила за спасение брака. Брак, кстати, всё равно развалился через полгода. Муж оказался по мужчинам, и никакие молитвы над свечами не могли это изменить. Но она не жаловалась. Через год пришла снова, уже с другим, и сказала:
— Ты дал мне надежду на полгода, Борис Алексеевич. Это стоило денег. За эти полгода я успела родить дочь.
Она положила на стол конверт с пятью тысячами долларов — сотенными, хрустящими, новыми. И добавила:
— Муж считает себя отцом. Спасибо за ложь.
Конверт я взял. Всегда брал. Потому что деньги пахнут не жадностью — они пахнут безопасностью. Когда был пацаном в коммуналке на окраине Тулы, мы ели хлеб с подсолнечным маслом, и у меня не было своей кровати. Спал на сундуке. С тех пор деньги стали наркотиком. Не трата, не власть — сам процесс: взять и положить в карман. Чувствовать тяжесть зелёных бумажек. Мог быть нищим артистом, но выбрал быть богатым лжецом.
Впрочем, какая разница? И актриса была права: никогда не давал правды. Я давал надежду. А надежда и правда — это разные валюты, и курс их вечно гуляет. Иногда надежда стоит дороже правды. Иногда дешевле. Но я был менялой при этом базаре. Всегда в плюсе. До сегодняшней ночи.
Курсор мигает. Смотрю на пустой экран и думаю: с чего начать? С первой лжи? С последней? С того момента, когда сам себе поверил? Или с того, когда понял, что я — просто артист, только зрители мои платят не за антракт, а за то, чтобы назвал их по имени и сказал, что они были хорошими дочерьми и что покойный папа на небесах гордится ими?
Вру. Конечно, не просто артист. Артист не берёт деньги за то, чтобы сказать женщине, что её мёртвый сын «в раю и улыбается». Артист играет в театре, зритель аплодирует и идёт домой с лёгким сердцем. А я играл в ваших головах.
Знаете, какая самая страшная минута в моей работе была? Не когда угрожали, не когда клиент на сеансе выхватывал нож (такое было трижды, и один раз порезали хрустальный шар — представляете иронию?). Не когда приходили бандиты и говорили: «Ты Башлаеву пообещал жену вернуть, а она ушла к его брату. Либо возвращай бабки, либо будешь предсказывать погоду больничной палате». Это всё ерунда. Деньги решали всё.
Самое страшное — когда женщина с ребёнком, у которого был лейкоз, смотрела на меня и говорила:
— Вы же видите чудо, да? Скажите, что оно будет.
Она сидела напротив, бледная, с чёрными кругами под глазами. На вид ей было лет тридцать пять, но выглядела она на пятьдесят. Мальчик — Миша, кудрявый, в полосатой пижаме, — сидел у неё на коленях и смотрел на мой хрустальный шар. И в его глазах был не страх — любопытство. Он ещё не знал, что умирает. А мать знала. Обошла всех врачей, всех знахарок, всех бабок в церкви. И пришла ко мне, последнему.
Я сделал вид, что вхожу в транс. Закрыл глаза. Помолчал. И сказал:
— Будет чудо. Я вижу свет вокруг него. Белый свет. Он сильный. Он победит.
Чудо не случилось. Миша умер через два месяца, в больнице, под капельницей. После похорон мать прислала открытку. Обычную, почтовую, с видами Тулы — там тогда работал, ещё до Москвы. На ней был нарисован ангел фломастером, криво, по-детски. Она написала: «Борис Алексеевич, вы дали нам два месяца надежды. Миша перестал бояться. Он говорил, что у него есть ангел. Спасибо. Мы прощаем вас».
Хранил эту открытку семнадцать лет. Вчера нашёл в ящике с остатками рекламных буклетов, свечей и амулетов. Долго смотрел. Хотел порвать, но не смог — сложил обратно в ящик стола, туда же, где лежит старый хрустальный шар: треснутый, с пузырьками воздуха внутри. Китайский, куплен за три рубля в комиссионке на Софийской в Туле. Говорил клиентам, что это «кристалл предков из Саксонии». Враньё. Всё враньё. Кроме этой открытки. Она — правда. И то, что сейчас чувствую, — это тоже правда.
Ничего не могу изменить. Не могу вернуть Мишу. Не могу вернуть деньги сотням людей, которые платили за «снятие венца безбрачия», «очищение родового проклятия» или «привлечение миллионера». Не могу даже вспомнить их лица — только отдельные детали: родинка на левой щеке у той женщины, которая потеряла мужа в Чечне; запах дешёвых духов «Красная Москва» у старухи, отдавшей последнюю пенсию за порчу на невестку; дрожащий голос парня, который умолял вернуть девушку, а она уже вышла замуж в Израиль.
Они были для меня не людьми. Источником дохода. Как овцы, которых пастух считает перед стрижкой. И я стриг. Аккуратно, чтобы не убить, чтобы овца пришла снова.
Боже. Какой же я мерзавец.
И вот сижу здесь, в три часа ночи, больной, одинокий, с пачкой кредитов и соусом от пельменей на футболке. Телефон молчит уже неделю — никто не звонит. Бывшие партнёры разбежались, бывшие жёны забрали всё, что можно было забрать. Сын от второго брака — Витька, ему сорок, работает охранником в «Пятёрочке» — сказал: «Ты мне не отец, ты шарлатан». И ведь прав.
Курсор всё мигает. Белый лист. Слепящая пустота.
Знаете, что сделаю сейчас? Пойду на кухню, налью виски — не потому, что хочу пить, а чтобы руки перестали трястись. Вернусь. И напишу одну фразу.
Встаю. Колени хрустят. Иду на кухню, задеваю косяк — в темноте плохо вижу, глаза уже не те. Кухня. Линолеум вздулся, на плиту давит кастрюля со вчерашними пельменями. В холодильнике — полка с просроченным кефиром и бутылка «Джонни Уокера». Полбутылки. Хватит на сегодня и завтра.
Наливаю в кружку с надписью «Лучший дедушка» — внук подарил, когда ему было шесть. Сейчас ему семнадцать, он не видел меня пять лет. Пью. Жжёт. Хорошо. Руки перестают трястись ровно на три минуты.
Возвращаюсь к ноутбуку. Сажусь. Смотрю на мигающий курсор.
Печатаю медленно, одним пальцем:
**«Меня зовут Борис Алексеевич Нечаев. Я не экстрасенс».**
Останавливаюсь. Смотрю на экран. Сорок лет подписывался: «ясновидящий Борис», «магистр парапсихологии», «академик РАЕН» (членство купил за пятьсот долларов в девяносто восьмом). А тут — просто человек. Без приставок. Без шаров и свечей.
Слёзы не текут. Глаза сухие. Только пальцы снова начинают дрожать.
Допиваю виски. Выпиваю ещё — прямо из бутылки, не вставая. Курсор ждёт.
Ладно. Начнём сначала. С самого начала.
Печатаю новую строку:
**«Я родился в Туле, в коммуналке на улице Кирова, весной 1952 года. Мать работала на железнодорожной дороге. Отца не помню…»**
Ниже по ссылке все вышедшие на данный момент главы: