Матушка Серафима стояла посреди кельи и не могла пошевелиться. Тяжёлая богослужебная книга, которую она держала в руках секунду назад, с глухим стуком ударилась об пол, но пожилая настоятельница даже не взглянула на неё. В ушах звенело. Перед глазами всё ещё стоял образ заплаканной молодой послушницы Надежды, которая только что тихо, едва шевеля губами, произнесла слова, прозвучавшие как гром среди ясного неба.
— Матушка… кажется, я снова беременна.
На руках у девушки мирно спал новорождённый младенец, которому едва исполнилось три месяца, а чуть поодаль, вцепившись пухлыми пальчиками в край её белого монастырского одеяния, стоял маленький мальчик — её первый сын. Ему не было и двух лет. Оба ребёнка появились на свет здесь, в этих святых стенах, где мужчинам вход был строго-настрого запрещён уставом.
Это была третья беременность за три года.
Третья.
Матушка Серафима смотрела на молодую послушницу и чувствовала, как внутри неё поднимается волна ледяного, парализующего страха. Не гнева. Не осуждения. Именно страха — густого, липкого, от которого немели пальцы и пересыхало в горле.
— Наденька, — голос настоятельницы прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Ты понимаешь, что ты говоришь?
Девушка подняла на неё огромные, наполненные слезами глаза. В них не было ни тени лукавства, ни попытки солгать. Только растерянность пополам с детской, почти нелепой в этой ситуации надеждой на понимание.
— Я понимаю, матушка. Я всё понимаю. Но я не знаю, как это происходит. Клянусь вам, перед Господом клянусь — ни один мужчина ко мне не прикасался. Я храню обеты. Я чиста перед небом.
Настоятельница медленно перекрестилась. Она слышала эти слова уже дважды. Первый раз — когда живот Надежды начал расти через полгода после того, как девушка переступила порог монастыря. Тогда матушка Серафима подумала, что послушница пришла в обитель уже в положении, и корила себя за невнимательность. Но осмотр, проведённый приглашённым доктором, показал, что срок слишком мал. Зачатие произошло именно здесь. Второй раз, год спустя, Надежда снова стояла перед ней — с тем же испуганным лицом, с теми же клятвами на устах, и матушка Серафима не спала несколько ночей подряд, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение. Не нашла.
И вот теперь — третий.
— Иди к себе, — тихо сказала настоятельница. — Молись. Я подумаю.
Когда дверь за Надеждой закрылась, матушка Серафима тяжело опустилась на деревянную скамью. Монастырь находился в глухой провинции, за высокими каменными стенами, поросшими серым мхом. На ночь тяжёлые дубовые ворота запирались на массивные кованые засовы, ключи от которых хранились лично у неё. На окнах стояли решётки. Всех работников мужского пола после захода солнца выпроваживали за территорию, а случайным путникам и вовсе не открывали. За три года, что здесь жила Надежда, не было ни одного случая, чтобы кто-то посторонний проник внутрь незамеченным.
И тем не менее — три беременности.
Серафима заставила себя подняться и подошла к образам. Губы привычно зашептали молитву, но мысли путались. Она знала, что больше не может ждать чуда. Если первые два раза она ещё пыталась убедить себя, что Господь посылает испытание для укрепления веры, то теперь это выглядело как злая насмешка. Что-то происходило в стенах её обители. Что-то тёмное, грязное, прикрытое благочестивыми речами и белоснежными облачениями.
Решение созрело мгновенно. Она дождётся планового визита доктора Галины Степановны, которая приезжала в монастырь раз в месяц — осматривать насельниц, привозить лекарства, делать профилактические уколы. Эта женщина пользовалась безупречной репутацией в городе, держала частную клинику и уже много лет безвозмездно опекала обитель. Матушка Серафима привыкла считать её благодетельницей. Но сейчас ей нужно было увидеть всё своими глазами.
Через три дня знакомая машина остановилась у ворот. Галина Степановна, высокая статная женщина лет пятидесяти, в дорогом пальто поверх медицинского халата, вышла из автомобиля с неизменной приветливой улыбкой. В руках она держала объёмную кожаную сумку с медикаментами.
— Матушка, здравствуйте, родная! — пропела она, проходя во внутренний двор. — Как наши девочки? Как малыши?
Настоятельница благословила гостью, стараясь ничем не выдать своего напряжения. Они вместе прошли в келью Надежды. Доктор привычным движением разложила инструменты, прослушала девушку, измерила давление, а затем попросила всех выйти.
— Матушка, я проведу осмотр и сделаю витаминный укольчик, — сказала она мягко, но твёрдо. — Наденька бледненькая, гемоглобин низкий. Ей нужно укрепляться.
Серафима вышла в коридор и встала у приоткрытой двери. Она видела, как Галина Степановна достала ампулу, наполнила шприц, протёрла спиртом сгиб локтя послушницы. Надежда, сидевшая на краю кровати, вдруг обмякла и медленно завалилась на подушки. Глаза её закрылись. Дыхание стало ровным и глубоким — таким, какое бывает только во сне. Крепком медикаментозном сне, а не в той лёгкой дремоте, что наступает после обычного укола витаминов.
Настоятельница отступила в тень. Сердце забилось часто и глухо. Она ничего не сказала, дождалась, пока доктор закончит манипуляции и выйдет из кельи.
— Всё хорошо, матушка. Поспит немного — и будет как огурчик, — Галина Степановна улыбнулась своей обычной улыбкой, поправила сумку на плече и направилась к выходу.
— Вы уже уезжаете? — спросила Серафима.
— Да, голубушка. Меня ждут в клинике. Через месяц буду снова.
Когда машина доктора скрылась за воротами, настоятельница вернулась в келью Надежды. Девушка спала тем же неестественно глубоким сном. Серафима осторожно приподняла её веко — зрачок был сужен до крошечной точки. Она слишком долго прожила на свете, чтобы не понимать значение этого симптома. Ей приходилось видеть такое во время госпитализации одной из монахинь, когда той давали сильное снотворное перед операцией.
Матушка перекрестилась и начала осматривать келью. Она не знала точно, что именно ищет — просто чувствовала, что здесь должна быть зацепка. И нашла её почти сразу. У ножки деревянной кровати, на каменном полу, белела маленькая полоска. Настоятельница наклонилась, подняла её и поднесла к глазам. Это был медицинский пластырь — свежий, не успевший запылиться. От него исходил едва уловимый, но характерный резкий химический запах.
Снотворное.
Сердце пожилой женщины сжалось до размера горошины. Она судорожно перебирала в памяти всё, что знала о Галине Степановне. Безупречная репутация. Частная клиника. Благотворительные визиты в монастырь. И вдруг — уколы, от которых молодая здоровая девушка отключается на несколько часов. Сразу после того, как остаётся наедине с доктором в запертой келье.
Серафима вышла в коридор на негнущихся ногах. Ей нужно было проверить ещё кое-что. Она направилась в монастырские ясли — небольшую светлую комнату, где няньки присматривали за детьми, пока матери несли послушания. Там, в колыбели, тихо посапывал младший сын Надежды. Мальчику было около трёх месяцев, и он почти всё время спал — что, как объясняла доктор, было обычным делом для недоношенных детей.
Настоятельница склонилась над колыбелью и бережно приподняла крошечную пухлую ручку. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы заметить то, от чего кровь застыла в жилах: на нежной детской коже, под точно таким же маленьким белым пластырем, отчётливо виднелась красная точка от свежего укола.
Игла.
Этому младенцу тоже что-то кололи.
Матушка Серафима зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Перед глазами поплыли тёмные круги. Она поняла всё разом — так, словно кто-то сорвал мутную пелену с глаз. Никакого чуда не было и в помине. Было спланированное, методичное, циничное преступление, растянувшееся на годы. Кто-то усыплял молодых послушниц, а затем делал с ними то, о чём Серафима боялась даже думать. Кто-то приходил в монастырь по ночам. Или, что было ещё страшнее, — никуда не уходил.
В этот момент тяжёлая дубовая дверь яслей со скрипом приотворилась. Настоятельница резко обернулась, прижимая к груди маленькую ручку младенца. Из тёмного проёма коридора, слабо освещённого колеблющимся огоньком лампады, проступил силуэт. Высокая фигура в белом халате, наброшенном поверх дорогого пальто.
Галина Степановна стояла на пороге. В руке она держала шприц. На её ухоженном, всё ещё приятном лице не было и тени привычной улыбки. Только холодное, оценивающее выражение, от которого у матушки Серафимы по спине пробежал озноб.
— Матушка, — голос доктора звучал почти ласково, но в нём звенела туго натянутая сталь. — Что же вы не спите в столь поздний час? Я вот перчатки забыла, вернулась. А вы, я смотрю, ребёночка проверяете. Не спится ему, бедному?
Настоятельница медленно, очень медленно опустила ручку младенца обратно в колыбель и накрыла одеяльцем так, чтобы красная точка от укола оказалась скрыта тканью. Шестьдесят пять лет жизни, сорок из которых она провела в этих стенах, научили её одному простому правилу: когда чувствуешь смертельную опасность — не показывай страха. Молись. И думай.
— Не спится, голубушка, — тихо ответила она, поворачиваясь к доктору. — Старость — не радость, что поделаешь. Услышала, как маленький закряхтел, зашла проведать. А вы зачем в такой поздний час по монастырю со шприцем ходите?
Галина Степановна опустила взгляд на свою руку, словно только сейчас вспомнив, что держит в ней. Движение было почти неуловимым — шприц мгновенно исчез в глубоком кармане халата.
— Так витаминчики хотела вколоть малышу, — улыбка снова вернулась на её лицо, но теперь она казалась приклеенной. — Слабенький он у нас, недоношенный почти. Вы же знаете, как я переживаю за ваших деток.
— Знаю, — кивнула матушка, не отводя глаз. — Очень хорошо знаю, как вы переживаете.
Они стояли друг напротив друга — две женщины, две судьбы, разделённые сейчас колыбелью спящего младенца. В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивает фитиль лампады. Обе понимали без слов: между ними только что прошла невидимая граница. Переступив её, обратно уже не вернуться.
— Поздно уже, Галина Степановна, — настоятельница заговорила первой, и голос её прозвучал ровно и спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Поезжайте домой, отдохните. Витамины уколем утром, при дневном свете. А я тут посижу с малышом, помолюсь.
Доктор стояла неподвижно ещё несколько секунд. Её глаза изучали лицо настоятельницы с холодным прищуром — она прикидывала, что именно старая женщина успела увидеть и понять. Затем она медленно кивнула.
— Как скажете, матушка. До завтра.
Дверь закрылась с тихим, почти вкрадчивым стуком. Шаги удалились по коридору и стихли где-то в глубине монастырского двора. Матушка Серафима дождалась, пока звук мотора автомобиля растворится в ночи, и только тогда опустилась на колени перед колыбелью. Её тело начала бить крупная, неудержимая дрожь. Зубы стучали так, что она едва могла прочитать молитву. Она поняла главное: эту ночь нужно просто прожить. Дожить до рассвета. А потом действовать быстро, пока доктор не вернулась вновь.
Серафима поднялась с колен и, стараясь не шуметь, разбудила сестру Евдокию — самую молодую и крепкую из монахинь. Евдокия была родом из деревни, в монастырь пришла пять лет назад после смерти мужа, и настоятельница знала: эта женщина не задаёт лишних вопросов и умеет хранить молчание.
— Евдокия, слушай меня внимательно, — прошептала Серафима. — Иди в ясли и сиди с детьми до утра. Никому не открывай дверей. Ни одной живой душе. Даже если придут от моего имени. Ты поняла?
Монахиня взглянула на бледное, осунувшееся лицо настоятельницы и молча перекрестилась.
— Поняла, матушка. Всё исполню.
Сама же Серафима направилась в келью Надежды. Девушка всё ещё спала — тем же тяжёлым, мертвенным сном. Настоятельница села на край кровати и осторожно отвернула рукав её ночной рубашки. На сгибе локтя темнели несколько крошечных точек. Одни — старые, едва заметные, побледневшие от времени. Другие — совсем свежие, с запёкшейся капелькой крови. Следы регулярных инъекций. Многочисленных инъекций, которые продолжались, судя по всему, не первый месяц.
Сердце старой женщины сжалось от такой острой, пронзительной тоски, что захотелось завыть в голос. Сколько лет эта улыбчивая женщина входила сюда как ангел-спаситель. Привозила лекарства, делала «профилактические осмотры», гладила по голове маленьких детей, которые рождались в обители. Сколько лет матушка Серафима молилась за её здравие и благополучие, считая Галину Степановну даром небес. А она… она приходила сюда и делала своё чёрное дело. Своими холёными руками вкалывала снотворное девушкам, которые доверяли ей безоговорочно. А потом — Серафима почти физически ощутила тошноту при этой мысли — потом приводила кого-то ещё. Или, возможно, справлялась иначе.
Матушка встала и тихо вышла из кельи. В трапезной горела всего одна свеча. Она зажгла от неё вторую и направилась в свой маленький кабинет с тяжёлым письменным столом, доставшимся ей от прежней настоятельницы. Там, в самом нижнем ящике, завёрнутый в льняную тряпицу, лежал старый кнопочный телефон. Монастырь жил без интернета, без новостей, в стороне от мирской суеты — таков был устав. Но связь с внешним миром всё же имелась. Матушка использовала её крайне редко, может быть, два раза в год. Сегодня был тот самый случай.
Она набрала номер своего родного племянника. Андрей был единственным близким родственником, оставшимся в живых. Подполковник полиции в отставке, человек жёсткий, прямой, побывавший в горячих точках, он никогда до конца не понимал её решения уйти в монастырь, но никогда не осуждал. Просто принимал как данность. И всегда говорил: «Тётя Лена, если что понадобится — звони в любое время суток».
В трубке раздались длинные гудки. Один. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок и хриплый со сна голос:
— Слушаю.
— Андрюша… — голос Серафимы дрогнул, и она впервые за многие десятилетия назвала его этим детским именем. — Приезжай. Прямо сейчас приезжай, пожалуйста. Возьми надёжных людей. У нас тут такое, что без тебя я не справлюсь.
На том конце провода повисла короткая пауза — ровно на один вдох. Затем голос племянника изменился, стал тем самым — жёстким, командным, каким он наверняка раздавал приказы во время операций.
— Никого не выпускай. И никого не впускай. Я буду через два часа.
Короткие гудки.
Матушка Серафима положила телефон на стол и впервые за всю эту страшную ночь заплакала. Слёзы текли по глубоким морщинам и капали на тёмное сукно монашеского облачения. Она плакала о Надежде — чистой, искренней девочке, которая до последнего верила, что носит в себе чудо. О двух её малышах, спящих сейчас в яслях с проколотыми иглами венками. О третьем, ещё не рождённом ребёнке, чьё появление было обставлено как божественное знамение, а на деле являлось результатом чудовищного обмана. И о себе самой — старой, наивной настоятельнице, которая проглядела под самым носом такое зло, какому и названия-то подобрать невозможно.
Андрей приехал на рассвете, когда первые лучи солнца только начали золотить кресты на куполах монастырской церкви. Он был не один. С ним прибыли четверо мужчин в штатском — крепких, коротко стриженных, с цепкими взглядами людей, привыкших оценивать обстановку за секунды. И ещё одна женщина — невысокая, строгая, в сером пальто, которую Андрей коротко представил как следователя Анну Викторовну.
Матушка Серафима провела их в свою келью и рассказала всё. Без утайки, без попыток смягчить или утаить неудобные детали. Она говорила о трёх беременностях Надежды, о её искренних, до слёз, клятвах в соблюдении обетов, о найденном пластыре со снотворным, о красной точке на ручке младенца, о ночном визите доктора со шприцем. Племянник слушал молча, не перебивая. Только желваки на скулах ходили всё резче и резче, а пальцы правой руки непроизвольно сжимались в кулак.
Когда она закончила, Андрей несколько секунд молчал, глядя в одну точку. Потом поднял на неё тяжёлый взгляд и заговорил очень тихо:
— Тётя, я хочу, чтобы ты сейчас правильно меня поняла. То, о чём ты говоришь… если всё действительно так, как ты думаешь, — это очень большое и очень страшное дело. И оно касается не только вашей Нади. Я тебя спрашиваю: сколько у вас молодых послушниц?
— Двенадцать, — прошептала Серафима. — И ещё восемь монахинь постарше.
— Всех молодых — на осмотр, — Андрей повернулся к следователю. — Сегодня же. Только не вашему доктору. У нас своя.
Женщина в сером пальто молча кивнула. Её лицо оставалось совершенно бесстрастным, но в глазах мелькнуло то же выражение, что и у Андрея — холодная, сжатая в тугую пружину ярость профессионала, столкнувшегося с чем-то выходящим за рамки привычного понимания.
Следующие несколько часов матушка Серафима потом будет вспоминать как сплошное серое марево. Послушниц по одной приглашали в трапезную, где разместилась импровизированная лаборатория. Их осматривали, брали кровь, осторожно расспрашивали. Многие плакали — молодые, напуганные девушки не понимали, что происходит и почему в обители вдруг появились чужие мужчины. Надежду опросили первой. Она сидела перед следователем, теребила край платка и слово в слово повторяла то, что говорила раньше: никогда, никогда ни один мужчина ко мне не прикасался. Я просыпаюсь утром и чувствую слабость, тошноту, странную тяжесть в теле. Доктор говорит, что это от постов и малокровия.
— А уколы вам доктор делала? — спросила Анна Викторовна.
— Да. Витамины. И железо. Мы же все малокровные от постной пищи, вот она и колола для поддержки.
— Что вы чувствовали после этих уколов?
Надежда надолго замолчала. Её брови сдвинулись, она напряжённо вспоминала.
— Я… ничего не чувствовала. Я почти сразу засыпала. А когда просыпалась — солнце уже стояло высоко, и мне казалось, что прошли целые сутки. Иногда я думала, что это от усталости.
Следователь переглянулась с Андреем. Тот стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на эту сцену не мигая. Он коротко кивнул — едва заметным движением подбородка, которое для постороннего глаза не значило бы ничего, но Анна Викторовна поняла его без слов. Картина складывалась.
К вечеру, когда последняя из послушниц покинула трапезную, результаты предварительных анализов легли на стол. Андрей просматривал бумаги, и его лицо мрачнело с каждой страницей. Из двенадцати молодых девушек у семерых в крови обнаружили следы того же сильнейшего снотворного, которое обычно используется в анестезиологии. У троих, включая Надежду, — следы гормональных препаратов. А у двоих, к величайшему ужасу матушки Серафимы, нашли антитела, свидетельствовавшие о том, что их организм уже сталкивался с попыткой стимуляции беременности.
Никакого чуда не было. Был системный, циничный, поставленный на поток криминальный бизнес, прикрытый белым халатом и благочестивыми речами о благотворительности. Кто-то годами использовал обитель как инкубатор, а молодых послушниц — как расходный материал. И единственным человеком, имевшим неограниченный доступ к телам и анализам девушек, оставалась Галина Степановна.
Андрей отложил последний лист и поднял глаза на тётю.
— Сегодня мы никуда не уезжаем, — сказал он. — Выставим посты у ворот и будем ждать. Твой доктор обязательно вернётся. И когда она войдёт в эти двери — вот тогда всё и закончится.
Матушка Серафима перекрестилась. За окнами монастыря сгущались сумерки.
Андрей расставил людей ещё до того, как колокол отбил вечернюю молитву. Двоих мужчин в штатском он отправил к воротам с приказом не пропускать никого без его личного разрешения. Ещё один занял позицию у задней калитки, выходившей на заброшенный огород. Четвёртый остался в коридоре, возле яслей, где Евдокия продолжала сидеть с детьми. Сама следователь Анна Викторовна разместилась в трапезной, превращённой во временный штаб, и раскладывала на столе какие-то бланки, протоколы и диктофон.
Матушка Серафима сидела на той же скамье, что и несколько часов назад, и смотрела, как племянник ходит по комнате из угла в угол. Он двигался тяжело, но бесшумно — сказывалась многолетняя привычка носить берцы. В монастыре было тихо. Сёстры, напуганные странными событиями дня, разошлись по кельям, и только редкие шаги Евдокии доносились из коридора.
— Рассказывай про неё, — сказал Андрей, останавливаясь перед тётей. — Всё, что знаешь. Всё, что слышала. Даже то, что кажется неважным.
Матушка сложила руки на коленях и заговорила. Галина Степановна появилась в жизни обители восемь лет назад. Тогда она только открыла свою частную клинику в городе и искала способ заявить о себе. Благотворительность стала её визитной карточкой. Сначала она просто привозила лекарства — коробки с ампулами, таблетками, перевязочными материалами. Потом предложила проводить регулярные осмотры. Бесплатно, разумеется, из искреннего желания помочь.
— Она говорила, что это её послушание, — тихо добавила Серафима. — Говорила, что у неё мать была глубоко верующей, и она хоть так, через помощь обители, выполняет свой дочерний долг перед Богом. Я верила ей. Мы все верили. Её здесь почти родной считали.
Андрей ничего не ответил. Он смотрел на тётю, и в его взгляде читалась та же горечь, которую она сама испытывала. Старая женщина продолжала: Галина Степановна приезжала раз в месяц, всегда в один и тот же день, всегда к девяти утра. Если кто-то из сестёр болел, она являлась и вне графика — по первому звонку. У неё был свой ключ от монастырской аптеки, своё кресло в углу трапезной, своя чашка с синим ободком.
— Ключ от аптеки? — переспросил Андрей.
— Да. Она хранила там препараты, чтобы не возить каждый раз с собой. Говорила, что некоторые лекарства требуют особого температурного режима, и её холодильник в клинике для этого подходит лучше.
— Понятно, — протянул племянник и переглянулся с Анной Викторовной.
Следователь оторвалась от бумаг и подняла голову:
— Матушка, а вы помните, когда именно начались первые беременности среди послушниц?
Серафима задумалась. Память услужливо подкинула картину: пять лет назад, весной, к ней пришла сестра Агафья и сообщила, что у молоденькой Катерины, приехавшей из соседней области, растёт живот. Тогда настоятельница подумала, что девушка пришла в монастырь уже согрешив, и хотела выгнать её. Но Галина Степановна, осмотрев Катерину, сказала, что срок слишком мал. Зачатие произошло здесь. Потом была другая девушка, через год. Потом ещё одна. И вот теперь Надежда.
— Пять лет, — сказала Серафима. — Первый случай был пять лет назад. Но те девушки… они не остались в обители. Они уехали вскоре после того, как родили.
— Уехали? Куда?
Матушка нахмурилась. Этот вопрос она задавала себе не раз и не два, но каждый раз успокаивала себя тем, что девушки просто не выдержали строгости монастырской жизни и вернулись в мир. Галина Степановна всегда вызывалась отвезти их в город, помочь с вещами, дать денег на первое время. И она увозила их. И они больше никогда не возвращались и не писали.
— Я не знаю, куда именно, — призналась Серафима. — Доктор говорила, что помогает им устроиться. Что им стыдно возвращаться в родные края, и она находит им работу в соседних городах. Я верила. Господи, как же я слепо верила.
Анна Викторовна сделала пометку в блокноте. Её лицо оставалось бесстрастным, но ручка двигалась быстрее обычного.
— Сколько всего было таких девушек за пять лет? — спросила она.
— Четверо. Надежда — пятая.
— И все они родили?
— Да. Катерина родила двойню. Остальные — по одному ребёнку.
— Дети остались здесь?
Серафима покачала головой. Нет, дети не остались. Галина Степановна предложила взять их на временное попечение — до тех пор, пока матери не обустроятся на новом месте. Это звучало разумно: куда молодой женщине с младенцем на руках искать кров и работу? Доктор говорила, что держит детей в своей клинике, где есть палаты для маленьких пациентов и круглосуточный уход. А когда девушки устроятся, они смогут забрать малышей.
— И забирали? — голос Андрея прозвучал глухо.
Матушка опустила глаза. Она не знала ответа на этот вопрос. Она никогда не проверяла.
В трапезной повисла тишина. Андрей подошёл к окну и уставился на тёмный монастырский двор. Его спина была напряжена так, что под пиджаком угадывался рельеф мышц. Анна Викторовна закончила писать и отложила ручку.
— Значит, по предварительным данным, мы имеем пять беременных за пять лет, — произнесла она. — Все — от неизвестного отца. Все — под воздействием снотворного. Все рожали в монастыре. После родов доктор увозила матерей и забирала детей. Следы девушек терялись. Дети числились неизвестно где. И всё это время единственным посторонним лицом с медицинским доступом к телам была Галина Степановна.
Андрей обернулся. Его глаза смотрели тяжело и цепко.
— Это не просто преступление, тётя, — сказал он. — Это бизнес. Кто-то платит за этих детей. И платит хорошо. Иначе не было бы такого размаха и такой системы.
Серафима поднесла руку ко рту. Ей вдруг стало дурно. Бизнес. Торговля детьми. Она, настоятельница святой обители, невольно сделалась соучастницей этой мерзости. Она молилась, постилась, соблюдала устав, а в это время в двадцати шагах от неё продавали новорождённых.
— Андрюша, — прошептала она. — Андрюша, что же делать?
— Для начала — дождаться её, — ответил племянник. — А потом разговорить. Плотно разговорить. И вот тогда уже решать.
Ночь тянулась бесконечно. Серафима несколько раз ходила в ясли проверять детей. Евдокия сидела на табурете между колыбелями и перебирала чётки. Малыши спали — обычные, ни в чём не повинные крохи, ставшие товаром в руках циничных дельцов. Настоятельница смотрела на их крошечные лица и чувствовала, как в душе поднимается волна такой лютой, обжигающей ярости, какой она не испытывала ни разу за все свои шестьдесят пять лет.
На рассвете, когда первые лучи солнца позолотили купола, с поста у ворот поступил сигнал. Один из людей Андрея, Михаил, бывший оперативник с двадцатилетним стажем, вошёл в трапезную и коротко доложил:
— Объект в городе. Только что села в машину. Едет в нашу сторону. Будет здесь минут через тридцать.
Андрей молча кивнул и посмотрел на Анну Викторовну. Та уже раскладывала на столе чистые бланки допроса, а рядом положила диктофон — пока не включённый, но готовый к работе.
— Тётя, — сказал он, поворачиваясь к Серафиме. — Сейчас ты будешь на своём обычном месте. Встретишь её как обычно. Проведёшь в трапезную. Скажешь, что есть разговор. Больше ничего. Остальное я беру на себя.
Матушка кивнула и направилась к воротам. Она шла по каменной дорожке, вымощенной ещё прежними насельницами полвека назад, и мысленно читала молитву — не за себя, не за свой страх, а за то, чтобы у неё хватило духа не выдать себя раньше времени.
Машина Галины Степановны показалась из-за поворота ровно через полчаса. Тёмно-синий седан, всегда начисто вымытый, блестел на утреннем солнце так, что приходилось щуриться. Доктор вышла из автомобиля с той же приветливой улыбкой, что и всегда. В руках она держала свою объёмную кожаную сумку с красным крестом на боку. Никаких следов вчерашнего ночного напряжения на её лице не было — она держалась так, будто ничего особенного не случилось.
— Матушка, здравствуйте! — пропела она. — Как спалось? Как Надежда? Я привезла ей новые витамины, усиленные. Ей сейчас особенно нужно поддерживать организм.
Серафима благословила её и ответила сдержанно, почти нейтрально:
— Спалось неважно, голубушка. Старые кости к непогоде ноют. Но Надежда в порядке. Зайдите в трапезную — там тепло, я велела самовар поставить.
Галина Степановна кивнула и направилась к входу в трапезную. Её каблуки звонко застучали по каменным плитам. Она вошла в помещение — и остановилась на пороге, замерев ровно на секунду.
В трапезной за длинным столом сидели четверо незнакомых мужчин и одна женщина в сером пальто. На столе перед ними лежали разложенные бумаги, медицинские карты и прозрачные пакетики с теми самыми белыми пластырями, что матушка нашла накануне. Андрей стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на доктора в упор. Тяжело. Не мигая.
— Что… что здесь происходит? — Галина Степановна перевела взгляд на настоятельницу, и её улыбка на мгновение дрогнула, прежде чем вернуться на место. — Матушка, кто эти люди?
— Следователь, — коротко ответила Анна Викторовна, поднимаясь со стула. — Присаживайтесь, Галина Степановна. У нас к вам накопилось довольно много вопросов.
— Вопросов? — доктор нервно рассмеялась. — Каких вопросов? Я врач, я здесь по приглашению настоятельницы. Если вы проводите какое-то следствие, то я не обязана…
— Обязаны, — перебил Андрей, и его голос прозвучал так, что Галина Степановна осеклась на полуслове. — Вы находитесь на частной территории, куда вас пригласили. А мы здесь — по просьбе владелицы территории. И мы хотим знать, что вы кололи Надежде и остальным девушкам. И кто отец детей, рождённых в этих стенах.
В трапезной стало очень тихо. Слышно было, как за окном ветер гонит по камням сухие листья. Галина Степановна постояла ещё несколько секунд, переводя взгляд с одного лица на другое. Её пальцы, сжимавшие ручку сумки, побелели. Затем она медленно, очень медленно поставила сумку на стул и расправила плечи.
— Я не понимаю, о чём вы говорите, — произнесла она ледяным тоном. — Все препараты, которые я вводила, зарегистрированы и назначены по медицинским показаниям. Если у вас есть претензии — предъявляйте их через адвоката. А сейчас я покину помещение.
Андрей чуть заметно усмехнулся и покачал головой:
— Нет. Не покинете. Присядьте, доктор. Разговор только начинается.
Галина Степановна медленно опустилась на стул. Её спина оставалась прямой, подбородок вздёрнут, но пальцы, лежащие на коленях, мелко дрожали. Она быстро спрятала руки под стол и сцепила их в замок, но этот жест не ускользнул от Анны Викторовны.
— Галина Степановна, — следователь говорила спокойно, почти буднично. — Давайте сразу договоримся. Вы здесь не в качестве подозреваемой. Пока не в качестве. Мы просто хотим разобраться в ситуации. В монастыре сложилась странная картина, и вы, как врач, который наблюдает насельниц уже много лет, можете нам помочь. Присаживайтесь удобнее. Разговор долгий.
— Мне не нужен адвокат? — резко спросила доктор.
— А зачем он вам? — Анна Викторовна вскинула брови. — Вы же ничего не нарушали, верно?
Галина Степановна несколько секунд смотрела на неё, потом криво усмехнулась. Это был жест опытного игрока, который оценил ловушку, но ещё не решил, как именно будет из неё выходить.
— Хорошо, — сказала она. — Спрашивайте.
Андрей, стоявший у стены, чуть сместился. Теперь он находился ровно между доктором и выходом. Михаил, тот самый бывший оперативник, бесшумно вошёл в трапезную и встал у двери, заложив руки за спину. Галина Степановна бросила на него короткий взгляд и снова повернулась к следователю.
Анна Викторовна открыла папку и выложила на стол несколько прозрачных пакетиков. В одном лежал белый медицинский пластырь, тот самый, что матушка Серафима нашла у ножки кровати Надежды. В другом — ампула с остатками прозрачной жидкости.
— Узнаёте? — спросила следователь.
Галина Степановна опустила взгляд на улики. Ни один мускул на её лице не дрогнул.
— Пластырь медицинский, — сказала она. — Таких в любой аптеке сотни. Ампула стандартная. Что именно вы хотите услышать?
— Ампула найдена вчера в келье послушницы Надежды после того, как вы сделали ей укол, — Анна Викторовна говорила всё тем же ровным тоном. — Мы провели экспресс-анализ. В ампуле не витамины и не железо. Это мидазолам в концентрации, превышающей терапевтическую. Сильное снотворное, которое используется для введения пациентов в состояние седации перед хирургическими вмешательствами. Вы ввели его молодой здоровой девушке, после чего она потеряла сознание на несколько часов. Объясните, зачем.
Галина Степановна молчала. Её глаза сузились, и на мгновение в них промелькнуло что-то опасное — не страх, а скорее досада. Так смотрит шахматист, пропустивший неожиданную угрозу.
— Я жду ответа, — напомнила Анна Викторовна.
— Вы не понимаете специфики, — наконец произнесла доктор. — У Надежды тяжёлая анемия, осложнённая нервным истощением. Она спит плохо, организм на пределе. Я добавила седативный компонент для того, чтобы она могла полноценно отдохнуть. Это часть терапии. Да, я не предупредила настоятельницу, это моё упущение. Но в этом нет никакого криминала.
— А то, что точно такие же следы снотворного обнаружены в крови ещё шестерых молодых послушниц — это тоже часть терапии? — Анна Викторовна выложила на стол листы с результатами анализов. — У семерых девушек из двенадцати. У троих, включая Надежду, найдены следы гормональных препаратов. Гонадотропины. Те, что используются в протоколах экстракорпорального оплодотворения. Что, у всего монастыря поголовно анемия и нервное истощение, требующее гормональной стимуляции?
В трапезной повисла такая тишина, что слышно стало, как на улице голубь сел на подоконник. Галина Степановна медленно вдохнула и выдохнула. Её грудь под белым халатом поднималась и опускалась часто, но лицо оставалось каменным.
— Я не понимаю, откуда у вас эти результаты, — сказала она. — Это какая-то ошибка лаборатории. Если хотите, я проведу повторные анализы в своей клинике, и мы во всём разберёмся.
— В вашей клинике мы тоже разберёмся, — спокойно пообещал Андрей. — Уже сегодня. С постановлением. Вы лучше скажите про детей.
— Про каких детей?
— Про тех, что рождались здесь за последние пять лет, — Андрей оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов к столу. — Про двойню Катерины. Про младенцев ещё трёх девушек, которых вы лично увозили в город. Про малышей, которые сейчас спят в яслях. Чьи это дети, доктор? Кто их отец?
Галина Степановна подняла на него глаза. Её взгляд был тяжёлым и долгим. Матушка Серафима, сидевшая в углу, заметила, как побелели костяшки пальцев доктора, сжимавших край стола.
— Биологический материал был предоставлен донорами, — произнесла Галина Степановна таким тоном, будто объясняла прописные истины неразумному студенту. — Я проводила процедуры искусственной инсеминации по просьбе самих девушек. Они хотели детей. Они не могли уйти из монастыря, но материнство — это святое. Я помогла им.
Настоятельница резко встала со скамьи. Её щёки вспыхнули.
— Ложь! — голос Серафимы прозвучал так громко, что Евдокия, сидевшая с детьми, наверняка услышала его через закрытую дверь. — Надежда ни о чём вас не просила! Она плакала и клялась, что не понимает, откуда беременность! Она думала, что это чудо! Вы ей даже не сказали, что с ней происходит!
Галина Степановна перевела взгляд на настоятельницу, и в этом взгляде не было ни капли раскаяния. Только холод.
— Матушка, вы слишком наивны, — сказала она. — Надежда — взрослая девочка. Вы думаете, она не знала? Конечно, знала. Просто ей было стыдно признаться. А теперь, когда всё вскрылось, она притворяется жертвой. Это обычная женская психология.
— Допустим, — перебила Анна Викторовна, не давая настоятельнице вступить в спор. — Допустим, девушки просили вас об этом. Тогда объясните, зачем им давали снотворное без их ведома? Зачем детей увозили из монастыря и никогда не возвращали матерям? Куда делись предыдущие четверо рожениц? Почему никто из них не вышел на связь за пять лет? Где они сейчас?
Следователь задавала вопросы один за другим, как забивала гвозди. Галина Степановна открыла рот, чтобы ответить, но Анна Викторовна не дала ей сказать.
— И ещё один момент, — добавила она, доставая из папки несколько фотографий. — Мы проверили регистрационные записи вашей клиники за последние пять лет. Ни одного факта искусственной инсеминации с участием монастырских послушниц в документах не значится. Зато у вас числятся акты о рождении детей, оформленные на совершенно других женщин. Женщин, которые никогда не были беременны. Подставные матери. Дети, рождённые здесь, в монастыре, записаны на других людей. Это что — тоже часть терапии?
Галина Степановна побледнела. Впервые за всё время допроса на её лице проступила настоящая, неподдельная реакция. Кровь отлила от щёк так быстро, что даже губы побелели. Она смотрела на фотографии документов, разложенные перед ней, и молчала.
В тишине раздался голос Андрея. Он говорил тихо, почти вкрадчиво, но каждое его слово падало в тишину, как камень в колодец.
— Вы устроили здесь, в святой обители, подпольный родильный дом, — сказал он. — Вы усыпляли молодых, доверчивых девушек, вводили им биоматериал неизвестного происхождения, получали беременность, принимали роды, забирали детей и продавали их через свою клинику. А матерей, чтобы они не создавали проблем, вывозили неизвестно куда. И, судя по тому, что от них нет вестей уже несколько лет, вывозили вы их не в лучшие условия. Я прав?
Галина Степановна молчала. Её грудь вздымалась часто и тяжело. Она провела языком по пересохшим губам и вдруг усмехнулась — коротко, зло, совсем не похоже на ту приветливую улыбку, с которой она входила в монастырь много лет.
— Вы ничего не докажете, — произнесла она. — Девушки живы. Все четверо. Они находятся в частном пансионате в соседней области. Оформлены по всем правилам. Документы у меня. Дети переданы в законные семьи через процедуру усыновления. Да, я не афишировала эту деятельность, потому что она не вписывается в церковные каноны. Но я не сделала ничего противозаконного. Вы хотите обвинить меня в торговле людьми? Попробуйте. У меня есть договоры, согласия, подписи. Всё чисто.
— Чисто? — переспросил Андрей. — Тогда почему снотворное? Почему тайком? Почему девушки не знали, что им вводят гормоны? Почему младенцам, — он повысил голос, — младенцам, доктор, делали какие-то уколы? Вы и их усыпляли? Для чего? Чтобы они не плакали, когда вы их увозили?
Галина Степановна не ответила. Она смотрела на Андрея, и в её глазах читался расчёт. Она прикидывала, сколько улик у них реально есть и сколько из них всплывёт в суде. Но прежде чем она успела что-то сказать, дверь трапезной отворилась, и на пороге появилась Евдокия.
— Матушка, простите, — тихо сказала монахиня. — Надежда проснулась. Она хочет говорить. Она говорит, что вспомнила кое-что важное.
Все, кто был в трапезной, повернули головы к двери. Галина Степановна вздрогнула. Её рука дёрнулась к воротнику халата — рефлекторный жест, который она тут же подавила.
— Пусть войдёт, — сказала Анна Викторовна.
Надежда вошла в трапезную тихо, как тень. Она была всё в том же белом одеянии, волосы небрежно забраны под платок, на лице — следы сна и слёз. Но глаза её смотрели ясно. Она больше не выглядела потерянной. Она выглядела так, словно наконец нашла ответ.
— Матушка, — сказала Надежда, и её голос дрожал, но не от страха, а от гнева. — Я вспомнила. В те ночи, когда меня усыпляли, мне снился один и тот же сон. Будто кто-то входит в келью. Кто-то в белом. Я думала, это ангел. Но теперь я знаю, кто это был.
Она повернулась к Галине Степановне и посмотрела на неё в упор.
— Это были вы, — сказала Надежда. — Вы не просто делали уколы. Вы оставались в келье. Вы были там, когда я засыпала. И вы возвращались, когда я спала. Я слышала ваши шаги. Я слышала, как открывается дверь. Я просто не могла проснуться.
Галина Степановна медленно поднялась со стула. Её лицо превратилось в маску. Она больше не пыталась улыбаться.
— У тебя нет доказательств, девочка, — сказала она. — Это всё бред. Сны. Фантазии. Никакой суд не примет это во внимание.
— А это суд примет? — раздался голос от двери.
В трапезную вошёл ещё один человек. Матушка Серафима не видела его раньше. Мужчина лет сорока, в очках, с кожаным портфелем в руках. Андрей коротко кивнул ему.
— Это эксперт, — пояснил он. — Мы нашли в аптеке кое-что интересное. Холодильник, который вы, доктор, использовали для хранения препаратов. Внутри, помимо стандартных лекарств, лежали пробирки с замороженным биоматериалом. Не ваш, разумеется. Мы взяли образцы. Экспертиза уже запущена. И знаете, что самое интересное?
Андрей сделал паузу. Все замерли.
— Среди образцов есть ДНК, которое совпадает с ДНК одного из младенцев, рождённых здесь. Это образец спермы. Мужской. Свежезамороженный. С этикеткой, на которой написан номер. И этот номер, доктор, ведёт прямиком в вашу клинику.
Галина Степановна застыла. Она стояла, вцепившись в спинку стула, и смотрела на пробирки, которые эксперт доставал из портфеля. На её лице медленно проступало понимание того, что игра закончена.
Матушка Серафима перекрестилась и посмотрела на Надежду. Девушка стояла, выпрямив спину, и по её щекам текли слёзы. Но теперь это были не слёзы страха. Это были слёзы облегчения. Тайна, мучившая её три долгих года, наконец перестала быть тайной.
Анна Викторовна поднялась из-за стола и произнесла спокойным, даже будничным голосом:
— Галина Степановна, вы задержаны. Вам будет предъявлено обвинение по нескольким статьям Уголовного кодекса. Сейчас с вами будут работать. А вас, матушка, я попрошу остаться — нужно оформить протокол осмотра места происшествия.
Настоятельница кивнула. Она видела, как Михаил взял доктора под локоть и повёл к выходу. Галина Степановна не сопротивлялась. Она шла, глядя прямо перед собой, и на её лице больше не было ничего — ни страха, ни злости, ни раскаяния. Только пустота.
Когда дверь за ними закрылась, матушка Серафима тяжело опустилась на скамью. Надежда подошла к ней и молча села рядом. Старая женщина взяла её за руку, и они долго сидели так, не произнося ни слова. В коридоре слышались шаги уходящих людей, голоса, какой-то далёкий стук. Но здесь, в трапезной, было тихо и спокойно. Впервые за много лет — по-настоящему спокойно.
Утро следующего дня выдалось серым и ветреным. По каменным плитам монастырского двора гуляли сквозняки, а небо затянуло низкими облаками, обещавшими затяжной дождь. Матушка Серафима почти не спала. Она провела остаток ночи в келье Надежды, читая молитвы и держа девушку за руку, пока та забывалась коротким, тревожным сном. Теперь, с первыми лучами солнца, едва пробивавшимися сквозь облака, настоятельница сидела за столом в трапезной и смотрела на разложенные перед ней бумаги.
Андрей и Анна Викторовна работали без перерыва. За ночь они успели допросить Галину Степановну в присутствии дежурного адвоката, которого та потребовала немедленно, как только осознала, что просто так выбраться из этой ситуации не удастся. Адвокат — щуплый мужчина в дорогом костюме, но с дёрганым взглядом — приехал из города за час до рассвета и теперь сидел в углу трапезной, листая какие-то документы с таким видом, будто происходящее его совершенно не касалось.
— Ничего она не скажет, — произнёс Андрей, опускаясь на скамью рядом с тётей. — Молчит. Либо твердит про донорство и согласие девушек. Настоящая стена.
— Но ведь есть пробирки, — тихо возразила Серафима. — Ты сам говорил, что ДНК совпадает.
— Совпадает, — кивнул Андрей. — Но она утверждает, что это стандартный биоматериал анонимного донора, который использовался для процедур ЭКО по просьбе самих послушниц. И что все процедуры проводились за пределами монастыря, в клинике. А здесь она лишь делала поддерживающие уколы. Мол, она не знала, что девушки не осознают происходящего.
— Это ложь, — вмешалась Надежда, входя в трапезную. Она выглядела осунувшейся, но в глазах появилась та самая решимость, которую матушка заметила накануне. — Я никогда не просила её ни о каких процедурах. Я вообще не знала, что такое ЭКО. И когда я просыпалась после её уколов, я ничего не помнила. Она лжёт.
Анна Викторовна, сидевшая во главе стола с кипой бумаг, подняла глаза.
— Мы это докажем, — сказала она спокойно. — Но есть кое-что ещё. Мы проверили номера на пробирках, которые нашли в монастырской аптеке. Они ведут не просто в клинику Галины Степановны. Они ведут к конкретному пациенту. Вернее, к заказчику.
— Заказчику? — переспросила Серафима.
— Да, матушка. Биоматериал, который использовался для оплодотворения ваших послушниц, принадлежит одному и тому же мужчине. И это не анонимный донор. Это человек, чьи данные занесены в базу клиники как пациента, проходившего обследование и оставившего образцы для личного использования. Его зовут Аркадий Викторович Соболев.
Имя упало в тишину, как камень в глубокий колодец. Матушка Серафима замерла. Это имя было ей знакомо. Аркадий Викторович Соболев был крупным городским чиновником, человеком, который не раз жертвовал деньги на нужды обители, приезжал на престольные праздники, стоял на службах с благочестивым видом и говорил правильные слова о духовности и возрождении традиций. Именно он два года назад помог Галине Степановне получить разрешение на открытие благотворительного фонда поддержки монастыря.
— Соболев, — прошептала настоятельница. — Тот самый Соболев?
— Тот самый, — подтвердил Андрей. — У него жена, Нина Аркадьевна, и взрослая дочь от первого брака. Но общих детей нет. По слухам, Нина Аркадьевна бесплодна. И, судя по всему, эта парочка решила, что завести ребёнка можно и таким способом. Найти инкубатор. А чтобы всё выглядело благочестиво, устроить это в святом месте.
— Но почему именно монастырь? — тихо спросила Надежда. — Почему мы? Ведь можно было нанять суррогатную мать официально. Зачем нужно было нас усыплять?
— Потому что официальное суррогатное материнство оставляет следы, — ответила Анна Викторовна. — Документы, договоры, свидетели. А Соболев — публичная фигура. Ему не нужны скандалы и лишние разговоры. К тому же, суррогатной матери нужно платить немалые деньги, и она может потом заявить права на ребёнка. А здесь — идеальный вариант. Молодые, изолированные от мира девушки, которые даже не понимают, что с ними происходит. Полный контроль. Абсолютная тайна. И никаких последствий.
Матушка Серафима медленно перекрестилась. Ей казалось, что мир вокруг неё рушится. Она вспомнила, как Аркадий Викторович стоял в их храме, держа в руках толстую свечу, и смотрел на иконы с выражением глубочайшего смирения. Как его жена, Нина Аркадьевна, дарила монастырю вышитые золотом покровы и говорила о том, как они мечтают о детях. И всё это время они знали. Знали и платили за то, чтобы в этом самом монастыре безнаказанно совершалось надругательство над беззащитными девушками.
— Они ответят за это, — глухо произнёс Андрей. — Уже сегодня. Я отправил запрос в прокуратуру. Соболева вызовут на допрос. А пока он не знает, что нам известно.
Но он ошибся. Соболев узнал. Вероятно, адвокат Галины Степановны успел сообщить ему о том, что ситуация вышла из-под контроля. Потому что не прошло и двух часов, как у ворот монастыря остановился чёрный внедорожник, из которого вышли трое. Аркадий Викторович собственной персоной, его жена Нина Аркадьевна и ещё один мужчина — судя по осанке, охранник или водитель.
Михаил, стоявший на посту, доложил об этом Андрею. Тот подошёл к окну и, увидев гостей, усмехнулся.
— Лёгок на помине. Видимо, решил не ждать вызова, а приехать сам. Что ж, пусть заходят. Только обыскать сначала.
Обыскивать Аркадия Викторовича не пришлось. Он сам, едва войдя в трапезную, поднял руки с показным дружелюбием.
— Матушка, дорогая! — его голос звучал масляно, сладко, почти приторно. — Какая неожиданная встреча. Я узнал, что у вас тут случилось нечто ужасное. Решил приехать лично, выразить поддержку.
За его спиной стояла Нина Аркадьевна. Худая, ухоженная женщина с острыми чертами лица и неприятным, оценивающим взглядом. Она не произнесла ни слова, только кивнула настоятельнице, и этот кивок был больше похож на снисходительное разрешение находиться в её присутствии.
— Вы очень вовремя, — произнёс Андрей, выходя вперёд. — Мы как раз собирались вас вызывать. Присаживайтесь.
Аркадий Викторович перевёл взгляд на него и чуть прищурился.
— А вы, простите, кто?
— Подполковник полиции в отставке. Ныне — частный консультант. Помогаю следствию разобраться в том, что здесь происходило последние пять лет. И, должен сказать, мы уже довольно много знаем.
Соболев не дрогнул. Он медленно опустился на стул, поправил галстук и улыбнулся — всё той же отрепетированной, благочестивой улыбкой.
— Буду рад помочь, чем смогу. Но, честно говоря, я не понимаю, какое отношение я имею к происходящему в монастыре. Мы с женой всего лишь жертвователи. Помогаем по мере сил. Разве этого недостаточно?
— Вполне достаточно, — вступила в разговор Анна Викторовна. — Особенно если учесть, что ваша помощь включала предоставление биологического материала.
В трапезной повисла пауза. Нина Аркадьевна медленно повернула голову к мужу. В её глазах мелькнуло что-то тёмное — не удивление, а скорее досада. Она явно знала. Знала с самого начала.
— Я не понимаю, о чём вы, — ответил Соболев. Его голос стал жёстче, улыбка исчезла. — Если у вас есть обвинения — предъявляйте их через официальные каналы. А пока я готов просто выслушать и посочувствовать. Мы все потрясены тем, что натворила эта женщина.
— Вы говорите о Галине Степановне так, будто она действовала в одиночку, — заметил Андрей.
— А разве нет?
Анна Викторовна достала из папки несколько листов и положила их на стол перед Соболевым.
— Это результаты генетической экспертизы. Мы сравнили образцы из пробирок, найденных в монастырской аптеке, с образцами крови младенцев, рождённых здесь. Совпадение стопроцентное. Биоматериал принадлежит вам, Аркадий Викторович. Вы — биологический отец как минимум троих детей, рождённых в этих стенах. А возможно, и больше.
Соболев посмотрел на бумаги. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.
— Это ничего не доказывает, — произнёс он. — Я сдавал анализы в клинике Галины Степановны. Она могла использовать мой материал без моего ведома. Я сам жертва.
Нина Аркадьевна вдруг издала короткий смешок. Все повернулись к ней. Она сидела с прямой спиной и смотрела на мужа с выражением, которое трудно было описать словами — смесь презрения, усталости и странного удовлетворения.
— Аркадий, перестань, — сказала она ледяным тоном. — Они всё знают. Или почти всё.
— Нина! — резко оборвал её муж.
Но Нина Аркадьевна уже повернулась к следователю. Её глаза смотрели холодно и расчётливо.
— Я предлагаю сделку, — произнесла она. — Я расскажу всё, что знаю, в обмен на смягчение наказания. Я никогда не прикасалась к этим девушкам. Я вообще не была в курсе, что их усыпляют и насильно имплантируют эмбрионы. Муж говорил мне, что это суррогатные матери, которые согласились на всё добровольно и получают хорошие деньги. Я верила. Я хотела ребёнка. Разве это преступление?
— Замолчи! — рявкнул Соболев, вскакивая со стула.
Андрей жестом остановил его и кивнул Михаилу. Тот шагнул вперёд и положил руку на плечо чиновника.
— Сядьте, Аркадий Викторович. И послушайте, что скажет ваша супруга. Это может смягчить вашу участь. Или наоборот.
Нина Аркадьевна продолжила. Её голос был ровным, почти механическим, как будто она читала заранее заготовленный текст.
— Муж сказал мне, что есть способ получить ребёнка без лишней огласки. Что есть девушки, которые готовы стать суррогатными матерями за скромное вознаграждение, потому что они живут в монастыре и якобы жертвуют собой ради других. Я согласилась. Я не спрашивала подробностей. Я только платила. Много. Очень много. Детей нам привозила Галина Степановна. Двоих. Одного мальчика и одну девочку. Они сейчас у нас дома. Оформлены как усыновлённые. Я думала, что всё законно. Я не знала, что девушек усыпляли без их ведома.
— Это ложь! — выкрикнула Надежда, не в силах больше молчать. — Вы знали! Вы все знали! Вы приезжали сюда, смотрели на нас, как на вещи! Вы знали, что мы ничего не помним!
Нина Аркадьевна перевела взгляд на молодую послушницу. В её глазах не было ни капли раскаяния. Только раздражение.
— Девочка, ты должна быть благодарна. Ты родила здоровых детей, которые теперь живут в прекрасных условиях. У них есть будущее. А ты что могла им дать? Келью и молитвы? Не смеши меня.
Матушка Серафима встала. Её голос прозвучал неожиданно громко и твёрдо.
— Убирайтесь, — сказала она. — Убирайтесь из моей обители. Вы, и ваш муж, и ваша подлая докторша. Вы все ответите перед Богом и перед законом. Но в этих стенах вам больше не место.
Аркадий Викторович посмотрел на неё с выражением холодного презрения.
— Матушка, вы не понимаете, с кем связываетесь. У меня связи. У меня власть. Я закрою это дело за одну неделю. А вот вам я советую подумать. Монастырь можно и снести. У вас тут, наверное, куча нарушений. И пожарная безопасность, и санитарные нормы. Не зарывайтесь.
Андрей сделал шаг вперёд и оказался лицом к лицу с Соболевым.
— Угрозы? — спросил он очень тихо. — Вы угрожаете моей тёте? При свидетелях?
— Это не угроза, — усмехнулся Соболев. — Это предупреждение.
Анна Викторовна поднялась и, не повышая голоса, произнесла:
— Аркадий Викторович, вы задержаны. Вам будет предъявлено обвинение в организации незаконного лишения свободы, принудительном использовании репродуктивных функций человека и торговле несовершеннолетними. Ваша жена пока остаётся в статусе свидетеля. Но если она продолжит давать показания, возможно, её статус изменится.
Нина Аркадьевна вздрогнула. Она явно не ожидала, что разговор примет такой оборот. Её план «сдать мужа и выйти сухой из воды» дал трещину.
— Вы не посмеете, — процедил Соболев. — Я позвоню прокурору.
— Звоните, — спокойно ответил Андрей. — Прямо сейчас. Телефон у вас в кармане. Звоните. А мы заодно расскажем прокурору, что вы лично приехали в монастырь угрожать свидетелям и пытались скрыть следы преступления.
Соболев не позвонил. Он стоял, сжимая в руке телефон, и его лицо медленно наливалось краской. Впервые за всё время он выглядел по-настоящему испуганным.
Михаил взял его под руку и повёл к выходу. Нина Аркадьевна последовала за мужем, глядя прямо перед собой. На пороге она на мгновение обернулась и посмотрела на матушку Серафиму.
— Вы даже не представляете, что вы сделали, — тихо сказала она. — Вы разрушили нашу семью.
— Вы сами разрушили её, — ответила Серафима. — Когда решили, что чужие жизни и тела — это просто товар.
Дверь за ними закрылась. В трапезной снова стало тихо. Надежда подошла к настоятельнице и взяла её за руку.
— Что теперь будет? — спросила она.
— Справедливость, — ответил Андрей. — Теперь будет справедливость. Мы доведём это дело до конца. Все, кто участвовал в этом, сядут в тюрьму. А вы, Надежда, и ваши дети получите защиту. Я обещаю.
Матушка Серафима перекрестилась и посмотрела на образа. Где-то в глубине души она понимала, что это ещё не финал. Что Соболев не сдастся просто так, что будут звонки, давление, попытки замять дело. Но рядом с ней стояли люди, которым она могла доверять, и она знала, что больше не одна.
В коридоре раздались шаги Евдокии, которая вела к трапезной Катерину — ту самую девушку, что первой стала жертвой пять лет назад. Её привезли из пансионата, и теперь ей предстояло дать показания. Её лицо было бледным, но взгляд — решительным. Она ждала этого момента много лет. И он наконец настал.
Следствие длилось почти полгода. За это время матушка Серафима поседела так, что даже старые монахини, знавшие её ещё совсем молодой послушницей, качали головами и шептались между собой. Настоятельница почти не ела, спала урывками и проводила долгие часы в храме, стоя на коленях перед образом Богородицы. Она не просила прощения — она давно знала, что Господь милостив. Она просила сил. Сил довести дело до конца и не сломаться под тяжестью того, что открывалось с каждым новым допросом.
А открывалось страшное. Анна Викторовна, которая вела дело с самого начала, регулярно приезжала в монастырь и докладывала настоятельнице о ходе расследования. Из бесед с ней, из коротких телефонных разговоров с Андреем, из обрывков новостей, которые долетали до обители, матушка Серафима складывала картину — полную, детальную и оттого ещё более чудовищную.
Галина Степановна, оказавшись под давлением неопровержимых улик, в конце концов заговорила. Но не из раскаяния. Она заговорила из расчёта: поняв, что Соболев больше не сможет её прикрыть, она решила свалить на него как можно больше вины, чтобы смягчить собственное наказание. Её показания заняли несколько десятков часов аудиозаписи. Она рассказывала спокойно, методично, временами даже с нотками профессиональной гордости. Схема была продумана до мелочей.
Соболев обратился к ней восемь лет назад, вскоре после того, как его жене поставили окончательный диагноз. Бесплодие. Неизлечимое. Никакие процедуры не помогали, а усыновление было для Нины Аркадьевны унизительным — она не хотела растить чужого ребёнка, она хотела ребёнка от своего мужа любой ценой. И тогда Соболев предложил идею. Галина Степановна, имевшая доступ в женский монастырь, должна была найти подходящую девушку. Молодую, здоровую, без родственников, которые могли бы хватиться. Усыпить её, провести искусственное оплодотворение, дождаться родов и передать младенца заказчикам. А матери сказать, что ребёнок умер при родах. Или что она сама его отдала. Или просто вывезти её куда-нибудь подальше и оставить там без документов и средств.
— Она говорила это так буднично, — рассказывала Анна Викторовна матушке Серафиме. — Как будто речь шла о пересадке цветов из одного горшка в другой. Ни тени сомнения. Ни проблеска совести.
Первой жертвой стала Катерина. Её привезли в монастырь из глухой деревни — сироту, которую дальние родственники сплавили в обитель, чтобы не кормить лишний рот. Она была тихой, безответной, идеально подходившей для того, что задумали преступники. Галина Степановна под предлогом профилактического осмотра ввела ей снотворное, а затем, когда девушка потеряла сознание, провела процедуру. Через девять месяцев родилась двойня — мальчик и девочка. Обоих детей доктор забрала сразу после родов, сказав Катерине, что младенцы родились слишком слабыми и нуждаются в срочной госпитализации. А на следующий день сообщила, что спасти их не удалось.
— Катерина плакала месяц, — тихо произнесла матушка Серафима. — Я помню. Она стояла в храме и била поклоны, прося у Господа принять души её детей. А в это время эти дети были уже в особняке Соболевых. Их одевали в дорогие распашонки и называли другими именами.
После Катерины были другие. Галина Степановна отбирала девушек, у которых не было близких родственников или чьи семьи находились слишком далеко, чтобы вмешиваться. Схема повторялась снова и снова. Усыпить. Оплодотворить. Дождаться родов. Забрать ребёнка. Мать — либо запугать, либо вывезти подальше. За пять лет через этот конвейер прошли пятеро девушек. Надежда была пятой. И если бы не её третья беременность и не случайно найденный пластырь, всё могло бы продолжаться ещё долгие годы.
— А что с остальными? — спросила Серафима. — С теми, кого вывозили?
Анна Викторовна нахмурилась. Этот вопрос оказался самым болезненным. Трёх девушек нашли в частном пансионате для душевнобольных в соседней области. Их держали там под вымышленными именами, с фальшивыми диагнозами, накачивали транквилизаторами так, что они едва могли говорить. Когда следователи добрались до пансионата, его директор пытался сжечь документы, но не успел. Девушек освободили, им оказывали медицинскую и психологическую помощь. Четвёртую, самую первую жертву, Катерину, нашли в другом месте — в доме престарелых, где она числилась как безымянная пациентка без документов.
Все они выжили. Это было единственное, за что матушка Серафима благодарила Бога.
Суд начался в середине ноября, когда выпал первый снег. Дело получило широкую огласку — слишком громкими оказались имена фигурантов и слишком чудовищными подробности. Журналисты дежурили у здания суда, несмотря на мороз, и матушке Серафиме приходилось проходить через боковой вход, чтобы не попадать в объективы камер.
Главными обвиняемыми проходили трое: Аркадий Викторович Соболев, его жена Нина Аркадьевна и доктор Галина Степановна. Соболев до последнего пытался изображать жертву. Он нанял лучших адвокатов города, те заявляли ходатайства одно за другим, пытались оспорить результаты генетической экспертизы, давили на процессуальные нарушения, угрожали жалобами в вышестоящие инстанции. Но улик было слишком много. Показания Галины Степановны, протоколы обысков, пробирки с биоматериалом, записи камер видеонаблюдения из клиники, которые следователи изъяли в первые же дни, — всё это складывалось в такую плотную картину, что разрушить её не смог бы ни один адвокат.
Нина Аркадьевна на суде вела себя странно. Она то изображала из себя обманутую жену, которая ничего не знала и стала жертвой чудовищного мужа, то вдруг срывалась и начинала кричать на свидетелей, обвиняя их во лжи и зависти. Один раз её выводили из зала под руки — она пыталась ударить Катерину, которая давала показания. В другой раз она обратилась к судье с длинной, путаной речью о том, что её поступок был продиктован исключительно материнской любовью, а материнская любовь выше закона.
— Я хотела ребёнка! — кричала она, и её голос срывался на визг. — Что в этом преступного? Эти девушки всё равно никто! У них нет образования, нет будущего! Они должны были быть счастливы, что их дети попали в хорошую семью! А вы меня судите? Меня?!
Судья, немолодая женщина с усталым лицом, слушала эти речи с каменным выражением. Когда Нина Аркадьевна выдохлась и замолчала, в зале повисла гнетущая тишина.
Галина Степановна держалась иначе. Она не кричала, не плакала, не пыталась разжалобить присяжных. Она сидела на скамье подсудимых с прямой спиной и смотрела перед собой пустыми глазами. Когда ей давали слово, она говорила коротко и сухо. Признала факты, но не признала вины. Её логика была извращённой, но внутренне непротиворечивой: она считала, что действовала в рамках медицинской этики. Раз девушки не осознавали происходящего, значит, они не страдали. Раз дети попали в обеспеченные семьи, значит, им было лучше, чем в монастыре. А матерям она, по её словам, просто помогала забыть о травме и начать новую жизнь.
— Вы разрушили жизни пяти женщин, — сказал прокурор в своей речи. — Вы отняли у них детей. Вы лишили их свободы, здоровья, рассудка. Вы превратили святую обитель в место преступления. И вы смеете называть это медицинской помощью?
Галина Степановна ничего не ответила. Она только чуть пожала плечами — жест, который в зале суда заметили все. И от этого жеста у многих по спинам пробежал холод.
Приговор огласили через три недели после начала слушаний. Суд признал Аркадия Викторовича Соболева виновным в организации преступной группы, незаконном лишении свободы, торговле людьми и ряде других статей. Ему назначили пятнадцать лет колонии строгого режима. Нину Аркадьевну признали виновной в соучастии и приговорили к десяти годам. Галина Степановна, как непосредственный исполнитель, получила четырнадцать лет с пожизненным запретом на медицинскую практику.
Когда судья зачитывала приговор, в зале стояла такая тишина, что было слышно, как за окнами падает снег. Надежда, сидевшая среди потерпевших, не выдержала и заплакала. Катерина сидела рядом с ней, держа её за руку. Другие девушки тоже были здесь. Все пятеро. Они пришли на оглашение приговора вместе, чтобы поддержать друг друга. И когда судья закончила читать, они не закричали, не зааплодировали. Они просто сидели и плакали. Тихо, беззвучно, каждый о своём.
Матушка Серафима сидела на той же скамье, чуть поодаль. Её лицо было спокойным, но по щекам текли слёзы. Андрей, находившийся рядом, тронул её за плечо.
— Всё, тётя. Закончилось. Ты сделала всё правильно.
Она покачала головой.
— Я сделала то, что должна была сделать с самого начала. Я должна была заметить раньше. Я должна была защитить их.
— Ты их защитила, — тихо сказал Андрей. — Пусть поздно, но защитила. Иначе это продолжалось бы до сих пор.
Месяц спустя в монастыре снова стало тихо. Журналисты уехали, камеры исчезли, и обитель вернулась к своей обычной жизни. Но что-то неуловимо изменилось. Что-то в самом воздухе, в том, как сёстры переглядывались за трапезой, в том, как звучали молитвы в храме. Произошедшее оставило шрам, который уже никогда не заживёт до конца.
Надежда осталась в монастыре. Она долго думала, молилась, советовалась с матушкой и в конце концов решила принять постриг. Её дети — двое сыновей и третий ребёнок, рождение которого ожидалось через несколько месяцев, — оставались при ней. Для них в обители обустроили отдельную келью, и монахини по очереди помогали Надежде с малышами. Матушка Серафима сама вызвалась быть крёстной для всех троих.
Катерина и ещё две девушки решили уйти в мир. Им нужна была помощь, чтобы начать жизнь заново, и Андрей помог — нашёл для них жильё, работу, оформил все документы. Четвёртая девушка, самая младшая, уехала к родственникам в другой город. Пятая, та, что провела больше всех времени в пансионате, осталась в монастыре на правах гостьи и проходила долгий курс восстановления у приглашённого психолога. Её выздоровление шло медленно, но верно.
Дети, рождённые в результате преступной схемы, были возвращены матерям. Тех двоих, которых Соболевы успели усыновить и записать на себя, изъяли из семьи и передали под опеку их настоящей матери — Катерине. Для неё это стало вторым рождением. Когда она впервые за пять лет взяла на руки своих близнецов, она не могла вымолвить ни слова. Только плакала и прижимала их к себе, будто боялась, что их снова отнимут.
В один из тихих зимних вечеров, когда снег укрыл монастырский двор толстым белым одеялом, матушка Серафима сидела в трапезной и перебирала чётки. Дверь приоткрылась, и вошла Надежда. Её живот уже заметно округлился, но двигалась она легко и спокойно.
— Матушка, можно с вами поговорить?
— Конечно, дитя моё. Присядь.
Надежда села напротив и долго молчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — тихо, задумчиво, глядя на огонёк лампады.
— Я много думала о том, что с нами случилось. И знаете, что самое страшное? Не то, что нас усыпляли. Не то, что забирали детей. А то, что мы им верили. Мы верили Галине Степановне. Мы верили Соболевым. Они приходили сюда с цветами и пожертвованиями, а сами в это время планировали, кого из нас выбрать следующей. Как можно так жить? Как можно улыбаться человеку в лицо и одновременно разрушать его жизнь?
Матушка Серафима вздохнула и отложила чётки.
— Есть люди, для которых другие — не люди. Для них другие — это просто средства. Инструменты для достижения своих целей. Соболевы хотели детей, но не хотели сложностей. Они могли бы усыновить сироту, но им нужен был ребёнок с их кровью. Они могли бы найти суррогатную мать законно, но им не хотелось платить и ждать. Им было проще взять. Просто взять, не спрашивая. Потому что они считали себя выше. Выше закона, выше морали, выше Бога.
— Они заплатили за это, — тихо сказала Надежда.
— Они заплатили малую часть, — ответила Серафима. — Настоящая плата — не в тюремных сроках. Настоящая плата — в том, что они навсегда останутся теми, кто они есть. Людьми без души. А это страшнее любой кары.
Надежда кивнула. Она положила руку на живот и улыбнулась — впервые за долгое время светло и спокойно.
— Знаете, матушка, я ведь боялась этого ребёнка. Когда поняла, что снова беременна, я хотела умереть. Мне казалось, что это проклятие. Что во мне поселилось что-то тёмное, непонятное, чужое. А теперь я знаю правду. И знаете что? Этот ребёнок — не проклятие. Он — доказательство того, что они не сломали меня. Он родится, и он будет знать, кто его мать. И он никогда не попадёт в руки к таким людям, как они.
Матушка Серафима перекрестила её и поцеловала в лоб.
— Иди отдыхай. Завтра будет новый день. А послезавтра — ещё один. И так, потихоньку, мы всё переживём.
Надежда ушла, а старая настоятельница ещё долго сидела в опустевшей трапезной. За окном тихо падал снег, заметая следы на монастырском дворе — и те, что были оставлены сегодня, и те, что остались с тех страшных дней. Она знала, что пройдут годы, прежде чем память о случившемся поблёкнет. Но она также знала другое: пока в этих стенах звучит молитва и пока сёстры держатся друг за друга, никакая тьма не сможет проникнуть сюда снова.
Где-то далеко, за сотни километров от монастыря, в одиночной камере следственного изолятора сидела Галина Степановна и смотрела в бетонный потолок. На соседней койке лежала Нина Аркадьевна — их поместили в одну камеру, и от этого наказание для обеих становилось вдвойне мучительным. Они почти не разговаривали. Только иногда, по ночам, Нина Аркадьевна начинала плакать — тихо, без всхлипов, и тогда Галина Степановна скрипела зубами и отворачивалась к стене.
Аркадий Викторович Соболев сидел в другой камере, в другом изоляторе. Его адвокаты ещё пытались подавать апелляции, но сам он уже понимал, что это конец. Его карьера рухнула, его состояние было арестовано по решению суда, его жена оказалась в тюрьме, а дети, ради которых всё затевалось, были возвращены своим настоящим матерям и больше никогда не узнают его имени. От него отвернулись все, с кем он дружил и водил дела. Он остался один — в четырёх стенах, с единственной лампочкой под потолком и бесконечной, выматывающей душу пустотой.
Вечером того же дня, когда матушка Серафима закончила вечернее правило и уже собиралась идти в келью, в ворота монастыря постучали. Михаил, всё ещё дежуривший у входа по просьбе Андрея, открыл калитку. На пороге стояла незнакомая женщина — немолодая, скромно одетая, с заплаканным лицом.
— Простите, — тихо сказала она. — Я знаю, что поздно. Но мне очень нужно поговорить с настоятельницей.
Матушка Серафима вышла во двор, кутаясь в тёплую шаль. Женщина, увидев её, опустилась на колени прямо в снег.
— Простите меня, — прошептала она. — Я мать Галины Степановны. Я не знала. Клянусь вам, я ничего не знала. Я только сегодня узнала, что она натворила. Я приехала просить у вас прощения. Не за неё — за себя. За то, что вырастила такое чудовище.
Матушка Серафима наклонилась, подняла женщину с колен и обняла её. Две старые матери стояли в заснеженном монастырском дворе, и одна просила прощения у другой за грехи, которых не совершала, но которые навсегда останутся с ней до конца дней.
— Бог простит, — тихо сказала Серафима. — И я прощаю. Идите с миром.
Она проводила женщину до ворот и долго смотрела ей вслед, пока силуэт не растворился в снежной мгле. Потом перекрестилась и пошла в свою келью.
Ночь опустилась на монастырь, тихая и спокойная. В яслях мирно спали малыши. В келье Надежда гладила живот и улыбалась во сне. А в маленькой комнате с иконами старая настоятельница стояла на коленях и шептала слова благодарственной молитвы. Потому что, несмотря ни на что, жизнь продолжалась. И в этой жизни больше не было места лжи и насилию. Только правде. Только свету. Только любви.