В ночь перед казнью она спала. Соседки по тюрьме Кармелитов потом говорили, что эта странная креолка вообще умела засыпать где угодно: на голом полу, под крики надзирателей, за день до возможного эшафота. Звали её Мари-Жозефа-Роза Таше де ла Пажери. Имя Жозефина ей придумает позже один невысокий артиллерийский генерал, который не выносил её прежних имён.
Родилась она в 1763 году на Мартинике, в семье небогатых плантаторов сахарного тростника. Влажный остров, чёрные няньки, креольский говор, привычка к лени и роскоши одновременно. Образование скудное: немного музыки, немного танцев, чтение по складам. Зато с детства она знала то, чему в парижских пансионах не учат: как держаться на жаре, как улыбаться слугам, как слушать гадалку всерьёз. Старая негритянка предсказала ей, что она будет «больше, чем королева». Девочка поверила и запомнила.
В шестнадцать её выдали замуж за виконта Александра де Богарне. Брак вышел несчастливый. Молодой офицер стыдился провинциальной жены, изменял ей открыто, выговаривал за неправильный французский. У них родились двое детей: Эжен и Гортензия. Потом Александр ушёл. Жозефина осталась в Париже одна, без денег, с двумя малышами и репутацией нелепой провинциалки.
Революция разрубила всё. Богарне сделал военную карьеру в республиканской армии, дослужился до генерала, а потом проиграл сражение и попал под нож. Гильотина работала ровно. Его жену арестовали следом, как родственницу врага народа. Тюрьма Кармелитов летом 1794 года была переполнена; на каменных стенах ещё держались следы сентябрьской резни. Жозефина писала записочки детям, шила, дружила с такой же арестанткой Терезой Кабаррюс. Её очередь подошла бы со дня на день.
Спасло её то, что в Париже отрубили голову Робеспьеру. Двадцать восьмого июля террор кончился. Тюрьмы открылись, и тридцатилетняя вдова вышла на свет с двумя детьми, кучей долгов и пониманием простой вещи: красота и обаяние теперь её единственный капитал.
Она пустила этот капитал в дело. Париж Директории жил пьяно и весело, словно навёрстывал годы страха. Балы у Терезы Тальен, полупрозрачные туники в античном вкусе, любовники из новых хозяев жизни. Жозефина стала любовницей Поля Барраса, одного из пяти директоров, фактического правителя Франции. Это была не страсть, а уговор: он давал ей дом, экипаж, столик в нужных салонах, она держала ему вечера и не задавала вопросов.
В её гостиной на улице Шантерен в октябре 1795 года появился худой провинциал в потёртом мундире. Корсиканец, генерал артиллерии, только что расстрелявший роялистский мятеж картечью на ступенях церкви Святого Роха. Двадцать шесть лет, плохой французский, жадный взгляд. Звали Наполеон Буонапарте. По одной из версий, Баррас сам подтолкнул их друг к другу: вдова надоела, а молодой генерал был полезен и нуждался в светской поддержке.
Дальше случилось то, чего никто не ждал. Генерал влюбился, как мальчишка. Шесть лет разницы в её пользу, двое чужих детей, шлейф любовников, тёмная кожа и плохие зубы. Ему было всё равно. Он не выносил имя Роза и стал звать её Жозефиной. Девятого марта 1796 года они расписались в мэрии второго парижского округа. Через два дня он уехал командовать Итальянской армией.
Из этого похода он писал ей письма, которые потом будет читать вся Европа. Слова в них вылетают опережая мысль, орфография хромает, ревность хлещет через край. «Я не провёл дня, чтобы тебя не любить, не провёл ночи, чтобы тебя не сжимать в объятиях». Он умолял её приехать в Италию. Она тянула, ссылалась на здоровье, развлекалась в Париже с молодым гусаром Ипполитом Шарлем. Когда правда дошла до Бонапарта, в его письмах появился другой тон: холодный, оскорблённый, мстительный.
Странным образом это его и излечило. Вернувшись из Египта в 1799 году, он застал её на пороге в слезах: ползала, обнимала колени, всю ночь рыдала под запертой дверью. Он простил. Но что-то в нём щёлкнуло навсегда: теперь любил он же, но уже без слепоты. С этого момента изменять начнёт он, спокойно и регулярно, а она будет ревновать и плакать.
Какой она была в эти годы? Современники сходятся в одном: красавицей в строгом смысле слова она не была. Невысокая, с длинным носом, испорченными ещё на Мартинике зубами, которые она научилась прятать, улыбаясь не размыкая губ. Зато походка, голос, манера склонять голову, умение слушать так, будто собеседник единственный человек на земле. Талейран, не склонный к восторгам, говорил, что она обладала «искусством нравиться, доведённым до совершенства». Это было её ремесло, и она знала его лучше всех в Тюильри.
Тратила она безумно. Счета от модистки Леруа, от ювелира Нито, оранжереи в Мальмезоне с редкими розами со всего света, чёрный лебедь, кенгуру, орангутан в платьице. Наполеон кричал, ломал вещи, оплачивал. Однажды она спрятала от него счёт на миллион двести тысяч франков, и он узнал случайно. Был скандал. Через неделю она получила новое колье.
В Мальмезоне, своём загородном поместье под Парижем, она была настоящей. Возилась в саду, переписывалась с английскими ботаниками даже во время войны с Англией, выводила сорта роз, держала зверинец. Пьер-Жозеф Редуте рисовал её цветы, и эти акварели сегодня стоят целые состояния. Здесь, среди роз и ручных газелей, исчезала императрица и оставалась тридцатилетняя женщина с Мартиники, которая всё ещё боялась грозы.
Второго декабря 1804 года в Нотр-Даме он короновал её сам. Папа Пий VII сидел рядом, как декорация. По легенде, Жозефина накануне на коленях умоляла его обвенчать их по-церковному, понимая, что гражданского брака мало: бездетную жену легко прогнать. Венчание провели тайно, накануне коронации. Это её не спасло.
Она не родила ему ребёнка. В этом была её главная вина перед династией и её главная боль. Эжен и Гортензия от первого брака выросли, Гортензия даже стала женой брата Наполеона. Но империи нужен был наследник от него самого. Бонапарты, его братья и сёстры, давили на императора годами. Жозефина знала, что её час придёт, и тянула, сколько могла.
Пятнадцатого декабря 1809 года в Тюильри собрали семью. Наполеон прочёл подготовленный текст про интересы Франции, голос дрогнул. Жозефина начала своё ответное обращение, но не дочитала: разрыдалась, бумагу за неё дочитывал секретарь. Развод был оформлен через несколько дней. Ей оставили титул императрицы, Мальмезон, три миллиона годового содержания и обещание дружбы.
Странное дело: они продолжали переписываться. Он писал ей с фронтов, сообщал о здоровье сына, родившегося от Марии-Луизы Австрийской, спрашивал про розы. Она следила за его кампаниями, плакала над бюллетенями. После Эльбы он, говорят, спросил адъютанта только об одном: как умерла Жозефина.
Умерла она двадцать девятого мая 1814 года в Мальмезоне, в пятьдесят лет. Простудилась, гуляя по саду с русским императором Александром Первым, который заехал к ней с визитом после взятия Парижа. Воспаление лёгких, несколько дней лихорадки, и всё. На похоронах в маленькой церкви Рюэйля собралась толпа, которую не ждали: парижане шли пешком, чтобы попрощаться с креолкой, которая больше десяти лет была их императрицей и ни разу никого не выдала врагам.
Наполеон узнал о её смерти на Эльбе. По свидетельству камердинера Маршана, заперся в комнате на двое суток. Когда вышел, был спокоен и больше о ней не говорил. Только на Святой Елене, диктуя мемуары Лас Казу, обронил: «Я её действительно любил, хотя и не уважал». Фраза жестокая и точная, как почти всё, что он говорил под конец.
Последнее его слово на смертном одре в 1821 году, по разным свидетельствам, было о Франции, об армии или о ней. Версии расходятся. Историки спорят до сих пор, и пусть спорят: каждая из этих версий что-то говорит о нём, и почти ничего о ней. А она и при жизни была такой: ускользающей, неуловимой, оставлявшей о себе разные воспоминания у разных людей.
Если бы у вас был выбор, кого позвать на тот вечер на улице Шантерен в октябре 1795 года, кого бы вы хотели послушать в углу её гостиной: молчаливого корсиканского генерала, светскую вдову с Мартиники или её гадалку, ещё помнившую про обещанный трон?