«Только не химия! Ну пожалуйста, только не химия!»
Тесто уже безнадёжно испорчено. Я мню его уже минут двадцать, а нужно не более десяти, чтобы вышло лёгким. Но тесто молчит и откликается. Оно тёплое, живое, даже когда неправильное. Не хочется его бросать. У нас с ним много общего — я тоже неправильная. И тоже поддаюсь.
За стеной мама обсуждает с бабушкой летнюю школу. Химико-биологический лагерь. Олимпиады. Подготовка.
– Тебе нужна химия, — говорит она потом, когда возвращается на кухню. Смотрит с беспощадностью абсолютной любви. Верит в мои таланты и свою правоту. Комбо, от которого ком в горле.
Я уже знаю, что соглашусь. Потому что никто не спрашивает моего согласия. Всё уже решили.
– У меня 5 по химии все эти годы, зачем еще химия?
- Милая, у тебя в этом году было три четверки по химии.
- Всего три, мам, за целый год.
- Целых три, солнышко! Это тревожный звоночек. Ты же знаешь – профилактика всегда лучше лечения. В лагере обещают учить увлекательно и эффективно. Все эти новые технологии в обучении. Тебе понравится
- Мне понравится.
Легкий приступ тошноты подступает на пару секунд. Чтобы справиться, нужно чем-то занять руки, продолжаю мять тесто. Добавляю щепотку корицы, мысли, как пузырьки воздуха в тесте – всплывают откуда-то, где зарождается та самая тошнота, и беспомощно лопаются.
«Интересно, если я когда-нибудь скажу им правду, они решат, что я заболела, и тоже станут меня лечить?»
В нашей семье есть только одна профессия. Все остальные не считаются.
Бабушка профессор, заведует кафедрой биохимии уже двадцать лет. Дедушка тоже профессор, кафедра патологической анатомии. Мама, кандидат медицинских наук, терапевт. Папа, хирург, оперирует по пять часов подряд и не жалуется. Дядя Гена, мамин брат, дерматолог, доктор наук. Тётя Зоя, его жена, офтальмолог. Даже двоюродная сестра Лиза, которой восемнадцать, уже на первом курсе медицинского и присылает в семейный чат селфи из анатомички с такой гордостью, будто они сделаны на вершине Эльбруса.
А я Полина. Мне семнадцать. И я хочу готовить
Не в том смысле, что мне лень учиться. Пятёрки по химии я получаю исправно, репетитор по биологии говорит, что у меня «светлая голова». Просто, когда я открываю учебник по органической химии, мне хочется лечь и уснуть, чтобы справиться с подступающей тошнотой. А когда нахожу новый рецепт соуса, хочется встать в шесть утра и начать – бодро, весело. Это разные состояния. Любой врач из моей семьи подтвердил бы, что между ними пропасть.
Разницу я чувствую спиной. В буквальном смысле. Над учебниками горблюсь так, что мама три раза за вечер говорит: «Полина, спину держи!». А у плиты стою прямо и не устаю. Но на это, конечно, никто не обращает внимания.
После девятого класса состоялся семейный совет. Не то чтобы его объявляли. Просто так совпало, что в один вечер у нас на кухне оказались мама, папа, бабушка по видеосвязи и дядя Гена с яблочным пирогом, который я испекла накануне.
– Профильный класс, конечно, химико-биологический, – сказал папа, отрезая кусок пирога.
– Конечно, – кивнула мама.
– Разумеется, – сказала бабушка с экрана.
Никто не спросил меня. Вернее, спросили. Но так:
– Полина, ты же понимаешь, что это лучший вариант?
Я понимала. Что это лучший вариант для них. И кивнула, потому что мне пятнадцать. И когда тебе пятнадцать и за столом сидят люди с учёными степенями, которые тебя любят, и точно знают, как правильно жить, возражать очень трудно.
Не невозможно. Трудно.
Десятый класс я прожила как человек, который каждый день ест нелюбимый суп, но слишком хорошо воспитан, чтобы отодвинуть тарелку.
Химия. Биология. Факультативная анатомия. Олимпиада по биологии, на которой я заняла второе место в регионе. Мама звонила бабушке прямо с крыльца школы и говорила «наша девочка» таким голосом, от которого хотелось стать маленькой и спрятаться в шкаф.
А вечерами я готовила.
Том-ям по рецепту тайского блогера с лемонграссом и кокосовым молоком. Фокаччу с розмарином, которую нужно было вымешивать мокрыми руками, и тесто хлюпало, и это был лучший звук на свете. Тыквенный суп с имбирём, от которого вся кухня пахла осенью. Лимонный курд в маленьких баночках, кисло-сладкий и яркий, как что-то из другой жизни.
Папа приходил с дежурства, видел накрытый стол и улыбался.
– У хорошего врача должно быть хобби.
Мама подкладывала себе добавку и кивала. Хобби. Милое, безопасное, необязательное слово. Как будто готовка, это что-то вроде вышивки крестиком: можно повесить на стенку и показать гостям. Но строить на этом жизнь? Не смешите.
«Хобби», повторяла я про себя, нарезая лук. И нож стучал по доске чуть громче, чем нужно.
Тётя Марго приехала в ноябре, когда я была уже в одиннадцатом. С Ромкой. Ему 14 лет, рыжий, весь в конопушках, руки и ноги длинные, как у жеребёнка, который всё время куда-то бежит. Он ходил за папой по квартире и смотрел на него так, как я смотрю на шеф-поваров в кулинарных шоу.
– Андрей, покажи хирургический узел! Ну пожалуйста!
Папа смеялся, доставал нить из коробки в кабинете и показывал. Ромка путался, пробовал снова. Его глаза горели.
Мои тоже горели. Но в другом месте и от другого
Марго заметила на второй день. Я готовила ужин: утиные грудки с вишнёвым соусом. Она вошла на кухню, посмотрела на мои руки и не сказала ничего. Просто села на табуретку, подперла подбородок ладонью и стала наблюдать. От неё пахло чем-то травяным и чуть-чуть землёй.
– Вкусно пахнет, – сказала она через минуту.
– Спасибо.
– Ты это делаешь так, будто дышишь.
Я повернулась. У неё под ногтями было тёмное что-то. Не грязь – что-то въелось так, что не смоешь обычным мылом. Маникюр в порядке, но лака нет. И ссадинки на пальцах. Марго приехала прямо с дачи: руки выдавали. Какие-то «неврачебные руки», теперь я понимала, что бабушка имеет в виду, говоря про Марго. Тётя перехватила мой взгляд и усмехнулась.
– Ирисы. Новый сорт. Пытаюсь скрестить «Степанову мечту» с «Аметистом». Пока получается что-то похожее по цвету на грязные носки, но я не сдаюсь.
Я засмеялась. И она тоже. Что-то в этом смехе было другое, настоящее, непохожее на наши семейные ужины, где смеются вежливо и вовремя.
На следующий день она предложила погулять. Мы втроём пошли в центр. Ромка хотел в музей анатомии. После скелетов и мутантов в склянках Марго отвела нас в кафе.
Не просто кафе. Маленькое место с открытой кухней, где повар в чёрном фартуке жарил овощи на воке, и пламя подскакивало выше его головы, и пахло кунжутом и чесноком так, что у меня заурчало в животе ещё у входа. Я встала у стойки и не могла отойти.
– Садись уже, – сказал Ромка. – Есть хочу.
Я села. Но всё равно поворачивалась к кухне каждые тридцать секунд.
Марго заказала рамен и тихо сказала:
– Я тебя вижу, Полина
Не «я тебя понимаю». Не «я знаю, как тебе тяжело». Просто: я тебя вижу. Три слова. У меня защипало в носу, и я уткнулась в меню, хотя мы уже заказали.
Когда Ромка ушёл к автомату с игрушками, Марго рассказала.
Про институт. Про анатомичку, от которой её буквально выворачивало наизнанку. Про практику в хирургическом отделении, где она упала в обморок на третий день, и потом стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной кафельной стене, и считала: «Ещё пять лет. Ещё пять лет, и я смогу уйти».
– Не ушла, – сказала она, крутя палочку для рамена. – Закончила. Нашла УЗИ. Это было спасение: никакой крови, никаких разрезов. Аппарат, экран и пациент, которому не больно.
– Тебе нравится?
Она помолчала. Рамен остывал.
– Я хороший специалист. Меня ценят, со мной советуются. Но я считаю дни до выходных, чтобы уехать на дачу и заняться новым сортом ирисов. Мне кажется, я по-настоящему живу только в эти моменты.
Где-то за моей спиной Ромка гремел автоматом, пытаясь выцепить клешнёй пластикового скелета.
– А Костя? – спросила я. Костя, её муж. Инженер-строитель. Единственный не-врач в семье. Бабушка до сих пор называет его «Ритин выбор» таким тоном, будто это диагноз в карточке.
Марго улыбнулась. По-настоящему, не как на семейных фотографиях.
– Костя, это лучшее решение, о котором ни разу не пожалела. Единственное, где пошла наперекор.
Ромка вернулся. Положил на стол рядом с тарелкой пластиковый скелет. Тот улыбался всеми своими ненастоящими зубами. Марго посмотрела на него, потом на меня.
– Если ты решишься хотя бы подумать о том, чего хочешь на самом деле, я поддержу. И помогу.
Ромка ковырял лапшу. Скелет лежал рядом с раменом и выглядел как самый счастливый член нашей семьи.
Я решилась через неделю после их отъезда.
Выбрала вечер субботы, когда папа вернулся не слишком поздно, а мама не дежурила. Приготовила ужин: паста с белыми грибами, которую оба любили. Каждый гриб я выбирала на рынке утром. Соус варила сорок минут. Тарелки подогрела заранее, потому что паста остывает быстро, а холодная паста, это неуважение к продукту.
Поставила на стол. Разложила приборы.
– Мне нужно вам кое-что сказать.
Папа положил вилку. Мама сняла очки и протёрла их краем кофты. Она всегда так делает перед серьёзным разговором: будто хочет видеть яснее.
– Я не хочу поступать в медицинский
Тишина длилась четыре секунды. Я считала.
– В смысле? – спросил папа.
Не резко. Скорее растерянно. Как хирург, который на операционном столе после разреза увидел не то, что ожидал.
– Я не хочу быть врачом. Мне нравится готовить. Я хочу учиться на повара.
Вот тут мама надела очки обратно.
– Полина, это несерьёзно.
– Мам...
– Ты понимаешь, что мы вложили в тебя? Репетиторы с седьмого класса! Олимпиады! Профильный класс! Бабушка каждую неделю спрашивает о твоих успехах и уже договаривается о первых стажировках. Ты знаешь – это непросто для первокурсников!
Папа поднял руку.
– Света, подожди. Полина, послушай. Я понимаю, тебе сейчас тяжело. В одиннадцатом классе всем тяжело. Но это пройдёт. Медицина, это стабильность, уважение, настоящее дело. А кулинария... Сейчас каждая домохозяйка со смартфоном – уже шеф-повар. Ты о чем вообще? Это не профессия. Это... вообще ничего! Чему тут учиться? Какая кулинария?
Он не сказал «это ерунда». Он сказал «какая кулинария» таким тоном, каким говорят «Фу, гадость!».
Мама не стала ждать.
– Ты предаёшь семью. Все работали ради того, чтобы ты получила лучшее образование. А ты хочешь печь булочки?
Слово «булочки» прозвучало так, будто она сказала «глупости».
Я смотрела на свою пасту. На грибы, которые отбирала утром. На соус, который потребовал ювелирной точности и 8 испорченных попыток. На тёплые тарелки.
«Глупости»
Кивнула, встала и ушла к себе. Не хлопнула дверью. Не заплакала. Просто легла на кровать и уставилась в потолок. Паста осталась на столе. Доели или нет, не знаю.
Одиннадцатый класс дотянул до финиша кое-как. Вместе со мной.
Все волны вирусов и простуд подхватывали мою печальную тушку и волочили в школу, как только снижалась температура. Головные боли начались в декабре. Сначала по вечерам, после занятий с репетитором по биологии. Тупая, давящая тяжесть за висками, будто кто-то положил ладони мне на голову и медленно сжимает. Потом чаще. Потом каждый день.
Мама повела на МРТ. Всё чисто. Папа позвонил знакомому неврологу. Тот выписал таблетки от напряжения. Не помогло.
В феврале на руках появилась сыпь. Мелкая, красная, злая. Чесалась по ночам так, что я просыпалась и лежала в темноте, сжимая кулаки, чтобы не расчёсывать. Дядя Гена прислал название мази с припиской: «Не три, мажь тонким слоем, дважды в день». Мазала. Сыпь уходила на 2-3 дня и возвращалась, будто проверяла: «репетитор по химии ещё здесь? Ну тогда и я здесь».
И спина. Спина болела всегда. Я горбилась над учебниками, над тетрадями, над телефоном. Голос мамы: «Полина, спину!» раз восемь в день. Я выпрямлялась на полминуты и снова складывалась. Как перочинный ножик, которому удобнее быть закрытым.
Целый клан врачей мазал, обследовал, выписывал. Никто не спросил: а может, дело не в спине?
И я перестала готовить
Просто не хотелось. Руки, которые раньше сами тянулись к тесту, лежали вдоль тела, как чужие. Мама заметила, что ужины стали проще: варёная курица, гречка, салат из помидоров. Порадовалась вслух:
– Наконец-то перестала тратить время на кухне! Сосредоточилась на учёбе.
«Сосредоточилась». Я лежала вечерами и листала старые рецепты в телефоне. Лимонный курд. Фокачча. Том-ям. Как фотографии из отпуска, в который больше не поедешь.
ЕГЭ сдала. Не блестяще, но неплохо. Русский 84. Химия 72. Биология 76.
На бюджет в наш медицинский не хватало 40 баллов. Непреодолимо. Тень надежды, что пронесет мимо медицины, мелькнула и погасла.
Мама позвонила бабушке. Бабушка позвонила дедушке. Дедушка - бывшему аспиранту. Все обсуждали кредит, целевое направление, какие-то квоты. Звонки шли по кругу, как карусель, от которой тошнит.
Я сидела в своей комнате и слушала через стенку, как решают мою жизнь. Голова давила. Сыпь чесалась. Спина ныла. Полный набор безнадежности.
Потом вошёл папа.
– Поля, есть вариант. В городе у Марго хороший медицинский. Проходной балл ниже. Она сказала, поживёшь у неё, пока устроишься.
Он говорил мягко. Как хирург, который объясняет пациенту, что операция простая, и бояться нечего.
Я посмотрела на него. Он правда верил, что это лучшее для меня. Он всё делал – «как лучше для меня».
– Хорошо
А в голове стучало: «Последний раз. Больше я так не скажу».
Марго встретила на вокзале. С Ромкой, конечно. Тот схватил мой чемодан и потащил к выходу, одновременно перечисляя кости черепа.
– Все двадцать три! Хочешь, назову? Затылочная, теменная, лобная...
– Не хочу.
– ...височная, клиновидная...
Марго положила руку мне на плечо. Ничего не сказала. Просто шла рядом. От неё снова пахло фиалками и мятой.
У неё дома на подоконнике стояли горшки с рассадой, подписанные карандашом: «ирис №47», «ирис №48» и «хрень непонятная, но красивая». Последнее было Ромкиным почерком.
Документы в медицинский подали на следующий день. Я стояла в очереди в приёмной комиссии, смотрела на плакат с изображением пищеварительной системы и думала, что тыквенный суп с имбирём сейчас был бы очень кстати.
Марго не давила. Не советовала. Не говорила «тебе не обязательно». Возила на дачу, показывала ирисы, кормила обедами, которые готовила так себе. Её запеканки стабильно подгорали, и это было почти утешительно.
– Я ужасный повар, – сказала она, поставив передо мной очередной шедевр с коричневой корочкой. – Костя терпит, дети привыкли. Можешь честно сказать, что это гадость.
– Это не гадость. Просто ты передержала минут на пятнадцать, и температуру нужно было ставить на двадцать градусов ниже.
– Вот! – она ткнула в меня лопаткой. – Слышишь, что ты сейчас сказала? Ты не попробовала. Посмотрела и уже знаешь. Это не хобби, Полина.
Я промолчала. Взяла тарелку и стала есть подгоревшую запеканку. Она была не то, чтобы гадость. Просто могла быть в три раза лучше. И я точно знала, как.
Кафе нашлось случайно.
Шла по центру после очередного визита в «мой будущий институт», голова привычно гудела, рука чесалась, хотелось просто сесть и выпить чаю. Свернула в переулок, увидела вывеску: «Место Теста». Глупое название. Но из двери пахло чем-то, от чего я остановилась посреди тротуара.
Базилик. Томаты. Тёплое тесто. И что-то ещё, чего я не могла определить. Это меня разозлило, потому что я всегда определяю.
Зашла. Внутри шумели дети, человек десять, в фартуках за длинным столом. Мяли тесто для пиццы. Между ними метался парень лет двадцати двух в белой футболке, заляпанной мукой, с короткой стрижкой и руками, которые двигались быстрее слов.
– Не бойся теста! Оно тебя точно не боится, оно тебя проверяет! Давай, расплющивай, оно любит, когда его ручками, только не рвать!
Дети хохотали. Девочка лет семи запустила куском теста в мальчика напротив. Парень поймал его на лету, положил обратно на стол и не прервал фразы.
Я стояла у окна с чашкой чая, которую принесла мне официантка, и не могла сдвинуться с места.
«Вот так выглядит человек, который не разделяет работу и хобби», подумала я. И тут же одёрнула: «Хватит. Не начинай».
Но мастер-класс закончился, дети разошлись, и парень, протиравший стол, посмотрел на меня.
– Хочешь попробовать? Тесто осталось.
Надо было сказать НЕТ. Пойти домой, открыть анатомию, повторить рефлексы
– Да.
Руки вспомнили всё сами. Тесто было другим, не таким как дома: более влажным, эластичным, и ему нужен был другой ритм. Я поняла это через минуту и перестроилась. Парень смотрел, скрестив руки на груди.
– Где училась?
– Нигде. Дома. По рецептам из интернета.
– Серьёзно?
Он взял помидор и протянул мне.
– Нарежь.
Нарезала. Привычно, как дома.
– Стоп. Нож должен идти не так. Ты самоучка, но это поправимо. Талант сам себя находит – так моя бабуля говорит.
Его зовут Денис. Работает здесь су-шефом и ведет детские мастер-классы по выходным.
Это была такая легкая болтовня, какой я давно не помню. Я увлеклась и предложила свой вариант соуса к пицце: вяленые томаты, капля бальзамика и еще кое-что, о чем не скажу. У каждого повара обязан быть свой секретный ингредиент. Он попробовал, помолчал, словно прислушивался к себе и ощущениям, вынес вердикт:
– Это лучше нашего.
Не комплимент из вежливости. Он сказал это так, как папа говорит о хорошо проведённой операции: с уважением. И я вдруг поняла, что именно этого мне не хватало. Чтобы кто-то оценил не мои баллы по химии, а мой соус.
– Тебе нужно учиться нормально, – сказал Денис. – Талант есть, техника кривая. У нас в городе хороший кулинарный колледж. Программа на два года, потом можно в институт пищевых технологий.
Колледж. Не медицинский университет. Колледж. Катастрофа с точки зрения... всех. А мне от одной мысли стало так хорошо, что даже спина перестала чесаться.
Я вышла на улицу. Был вечер, яркий закат, аромат липы наполнял воздух. И голова не болела. Вообще. Впервые за полгода.
«Что ты делаешь?» спросила я себя.
И ответила: «Наконец-то что-то своё».
Марго выслушала молча. Встала, налила чай, достала из шкафа печенье, которое я испекла вчера, и села напротив.
– Расскажи про колледж.
Я рассказала. Про программу, которую нашла на сайте и уже знала наизусть. Про стажировки в ресторанах. Про то, что документы ещё принимают.
– Родители знают?
– Нет.
– Позвонишь сама?
Кивнула. Руки не тряслись. Вот что было странно.
Позвонила утром. Папа взял трубку.
– Пап, я не буду поступать в медицинский. Подала документы в кулинарный колледж. Я понимаю, что...
Он перебил. Впервые в жизни:
– Полина, мы уже это обсуждали.
– Нет. Вы обсуждали. Я молчала. А сейчас говорю.
Мама забрала телефон. Говорила минут двадцать. Про традиции, про образование, про выброшенную жизнь. Про бабушку, которая расстроится. Про дедушку, который не поймёт. Про то, что кулинарный колледж это вообще не профессия, это...
– Глупости? – спросила я.
Мама замолчала.
– Да, мам. Глупые булочки. И соусы. И супы. И пицца. Называй как хочешь. Это моё.
Она положила трубку. Или папа забрал у неё телефон. Не уверена.
Марго стояла в дверях кухни. Земля под ногтями, веточка мяты на фартуке, совочек с остатками земли в руках.
– Больно?
– Очень.
– Значит, настоящее.
В кулинарный колледж прошла без проблем. На собеседовании только удивлялись:
- После 11-го класса прийти в колледж с такими оценками – это очень серьезный шаг. Вы уверены? У нас в городе есть ВУЗы, в которых вам будут рады. К нам обычно после 9-го класса приходят.
- Я знаю. И я не уверена. Но научиться правильно нарезать лук и яблоки, превратить тесто в профессию можно только у вас. В ВУЗах этому не учат.
Улыбнулись и приняли.
На первом практическом занятии попросили приготовить что-нибудь из трёх продуктов: яйца, мука, лимон.
Я сделала лимонный курд. Тот самый. Из старых рецептов в телефоне, из фотографий отпуска, в который я думала, что больше не поеду.
Преподаватель, женщина лет шестидесяти с короткой стрижкой и прямой спиной, попробовала, задумалась на секунду, потом сказала:
– Техника слабая. Комочки. Есть, чему учиться. Но вкус есть вкус.
Денис написал вечером. Поздравил. Предложил подработку на выходных: помогать на мастер-классах:
- На следующей неделе будут маффины. Не заскучаешь.
Первый месяц в колледже я спала по четыре часа. И была счастлива. Постепенно осознала, что не нужно работать непрерывно и стараться делать всё и сразу. Никто не прогонит с кухни, никто не отправит за учебники химию учить. Всё это время и вся эта кухня мои. Мне на эту простую мысль полтора месяца потребовалось. И в тот вечер просто легла спать, и выспалась.
И утром проснулась счастливой от того, что нужно вставать и учиться. Такое странное чувство. И ужасно приятное!
С родителями пока сложно. Мама не звонила три месяца. Папа звонил, но говорил коротко, и в его голосе была не злость, а растерянность и обида.
Потом их прорвало. Звонок по видеосвязи. Они сидели рядом, дед и бабушка тоже по видеозвонку.
- Ты всё еще можешь поступить в мединститут. В следующем году, если будешь усердно готовиться и выбросишь из головы свои каши, салаты и нарезку лука. – это мама
- Главное – хватит этих глупостей с кухней! Возвращайся домой, солнышко! – это папа
- Ты понимаешь, какое огромное разочарование испытали твои родители? Ты обманула ожидания семьи! – это дедушка
- Мы все работали на твоих репетиторов в последние 2 года. Я тут посчитала: мы потратили за это время больше полумиллиона. Ты осознаешь, какая это сумма? – это бабушка
- Я не уверена, что смогу вернуть эти деньги в ближайшем будущем, но постараюсь, скорее всего частями. Если вы не против. – это уже я.
Еще 3 месяца назад я бы ни за что не решилась так ответить родителям. Сейчас слова произнеслись сами, и я даже не успела испугаться и «оценить степень хамства», как порой говорит бабушка. Я уже продолжала:
- Дорогие родители, бабуля, дедуль, я вас очень люблю. Я знаю, что для вас всё это – сплошное разочарование. Но это – моя жизнь, я точно знаю, что не хочу никого лечить. Я хочу кормить. И не хочу занимать чужое место в институте. Я хочу своё. Я знаю, что вы не этого от меня ждали, но мне здесь очень-очень нравится. У меня место в общежитии, девочки в комнате хорошие. Я остаюсь здесь. Надеюсь, вы поймете когда-нибудь.
Бабушка прислала открытку на день рождения. Подписала: «Полине. С любовью. Будь здорова». Ни слова про учёбу.
Дядя Гена прислал сообщение: «Сыпь прошла?» Ответила: «Да. Давно ничем не мажу. Просто так прошла». В ответ: «Я так и думал». Больше ничего. Дерматолог. Всё понял.
А Ромка звонит каждую неделю. Рассказывает про кости, про папу, который обещал взять его в операционную, когда подрастёт. И спрашивает, что я сегодня готовила. По выходным я готовлю ужины на кухне Марго. Мы болтаем, и это просто счастье.
Головные боли закончились через две недели после начала учёбы. Просто исчезли, будто и не было. А спина...
Спина выпрямилась. Стала забывать это мамино «Полина, спину!»
Вчера приготовила тыквенный суп с имбирём. Тот самый, из десятого класса, когда всё ещё казалось безвыходным. Разлила по тарелкам на кухне общежития. Девчонки из группы съели за 10 минут и попросили рецепт. Я дала. Не жалко – у меня в голове уже новые роятся.
Мама не пишет и не звонит. Папа звонил на мой день рождения - поздравил от них двоих с мамой и даже пригласил на его юбилей в марте.
Первую сессию я сдала на отлично. Огорчило только одно: на первую стажировку отбирать студентов пришёл и Денис. Он стал шефом. Ему очень идет новый китель.
Но я ему об этом не скажу. Вообще с ним разговаривать не стану больше. На всех испытаниях в конкурсе аплодировал и хвалил мою работу, но в финале он меня не выбрал! А я, как дура, уже представляла, как мы вместе готовим лазанью в его кафе!
А он даже не посмотрел в мою сторону. Совсем. Это было обидно! Ну и пусть! В самом деле - кто я такая, чтобы сам великий шеф Денис обращал на меня внимание! Моя первая стажировка пройдёт на кухне мексиканского ресторана у самого крутого шефа нашего города. Мне, пожалуй, повезло.
Целых 3 дня я носилась со своей обидой и изучала мексиканскую кухню
Через 3 дня я встретила Дениса. Точнее это он меня встретил у колледжа. Высокий, большой в своей зимней куртке, обмотанный толстым полосатым шарфом. И в руках - в стеклянной колбе - чудесные маленькие белые розочки - совсем как живые. Но я знала, что они из зефира. Протянул мне колбу, улыбнулся этой своей почти детской улыбкой, на которую невозможно не ответить.
- Привет. Пойдем на каток?
- Привет. Я работаю. У меня шеф очень строгий.
- Я знаю. Я договорюсь. И потом - мы ж не сейчас пойдём и не завтра. Пойдём в понедельник, когда оба наши заведения выходные.
- Не знаю. Мне готовиться нужно. Я хочу произвести правильное впечатление на шефа.
- Ты не можешь произвести неправильное впечатление. Ты готовый повар и талантище!
- Ну однако тебе на стажировку я не подхожу со всеми своими талантами.
- Нет, Полина, не подходишь. Я теперь шеф, ты - стажер. При этом раскладе я, конечно, учил бы тебя, но позвать вот так на каток или в кино, или в кафе я бы уже не смог. Нельзя начальнику с подчиненной... На каток, и вообще ничего нельзя.
- Подожди, ты хочешь сказать, что дело не в моих... Кулинарных талантах.
- В них тоже, Поля. А ещё в том, что я о тебе думаю. И когда думаю и встречи с тобой жду, пицца особенно вкусная получается.
- А может дело в соусе, который я предложила?
- И в нём, Поль. И вообще - всё дело в последнее время в тебе. Поэтому мы не сможем на одной кухне. Если только потом и не на работе...
- А ты не торопишься?
- Нет. Всё в жизни, как тесто – должно созреть.
Я не знала, что делать - смеяться или розочки пробовать. Но сердиться больше не хотелось. Хотелось на каток, пробовать эту жизнь на скорость, скольжение и на вкус.