Февральский ветер гонит позёмку по замёрзшей реке. На горках, построенных за околицей, визжат салазки. В избе — жарко натоплено, пахнет топлёным маслом и мёдом. На столе гора блинов — румяных, масляных, дымящихся. Бабка крестится на образ, отец наливает по чарке. Дети лезут на лавки, не дожидаясь приглашения.
«Ну, с Масленицей! — говорит хозяин, поднимая стакан. — Последний разок погуляем — до поста!»
За окном слышен смех, гармошка, чей-то пьяный выкрик. Душа разгулялась. Потому что завтра — тишина. Завтра — понедельник. Завтра — печальный колокольный звон. Завтра — Великий пост.
Масленица — самый древний, самый весёлый, самый обжорский и самый страшный праздник русского календаря. В ней всё перемешалось: языческое ликование по случаю пробуждения земли, поминальный культ предков, дикий разгул молодости и покаянное прощание перед долгим молчанием поста. Её называли «широкой», «пьяной», «честной», «разорительницей», «объедухой». И в каждой деревне, в каждой семье знали: эту неделю нужно прожить так, чтобы потом хватило воспоминаний на весь долгий пост. Потому что Масленица — это граница. Граница между зимой и весной, между мясоедом и постом, между жизнью безудержной и жизнью смиренной.
НАЧАЛО: ВСТРЕЧА МАСЛЕНИЦЫ
Понедельник, «встреча».
С утра пораньше, пока мужчины ещё спали после воскресного застолья, бабы собирались в условленной избе. Повитухи, вдовы, старухи — те, кто знал, как надо. Из чьего-то сарая приносили прошлогоднюю солому — жёлтую, ломкую, пахнущую мышами. Из сундуков доставали старьё: рваные юбки, дырявые кафтаны, выцветшие платки. Всё это предстояло превратить в главную героиню недели — чучело Масленицы.
Мастерили его быстро и без слов, не до разговоров, когда такое дело. Сноп соломы — туловище. Пучок — голова. Ещё два пучка — руки. К голове крепили большие груди из пеньковых очесов, чтобы всякий видел: баба, молодая, ядрёная, плодоносная. Лица не рисовали, безликая кукла, потому что лицо — это уже душа, а в ритуальной кукле души быть не должно. Наряжали в самое ветхое, что нашли: вывороченный тулуп мехом наружу, драный сарафан, лапти на босу ногу. В одну руку вкладывали сковороду, в другую блин, да не простой, а первый, вчерашний, который уже зачерствел.
Потом чучело усаживали в сани, и «сударыня-Масленица» отправлялась на гору — открывать гулянья. Парни впрягались в сани вместо лошадей, девушки пели песни, ребятишки бежали следом, швыряя снежки. Кто-то из стариков, глядя на эту кутерьму, вздыхал: «Ох, разгулялись — к посту готовятся».
А в некоторых домах мастерили и домашнюю Масленицу — маленькую куклу, нарядную, красивую, с рисованным лицом. Она была символом достатка и благополучия и стояла в красном углу всю неделю. Девушки брали её с собой на посиделки, катали в санях, пели про неё «страдания». В день прощёный её не сжигали, хранили до следующего года, как оберег.
РАЗГУЛ: ЗАИГРЫШИ И ЛАКОМКИ
Вторник — «заигрыш». Утро начиналось со сватовства. Парни высматривали невест, девушки прихорашивались. «У нас ноне девки, как маков цвет, — говорили свахи. — Не зевай, уведёт кто!». Сговорившись, молодёжь бежала на горки, кататься. Считалось: чем дальше съедешь, тем длиннее лен уродится, тем счастливее год будет.
Среда — «лакомка». Этот день принадлежал тёщам. У кого была дочка на выданье или зять молодой, тот готовил стол. Зятья с утра прихорашивались: «К тёще на блины иду, не опозориться бы». Тёща пекла блины, жарила яичницу, наливала в чарку и ждала «дорогого зятюшку». Обидеть зятя означало нажить врага на всю жизнь.
Четверг — «широкий», «разгул». С этого дня, как говорили в народе, «масленица разворачивалась во всю ширь». Остатки стыда скидывались вместе с будничной работой. Начиналось то, что потом священники будут называть «беснованием».
Кулачные бои: стенка на стенку
«Страсть к хорошей драке», как писали этнографы, в русском мужике неистребима. На Масленицу эта страсть получала законный выход.
В последний день недели на базарной площади собиралась вся деревня, от мала до велика. Сначала дрались «самосвалом», каждый сам за себя, малышня и подростки. Потом выходили женихи, парни, которые должны были в этом году создать семью. Их кулачные бои были своего рода «экзаменом» на мужскую силу и выносливость.
И, наконец, наступал черёд мужиков, взрослых и серьёзных. «Стенка на стенку» — самое популярное зрелище. Две стены, две партии, одна против другой. Никакого оружия, только кулаки. Правила? Насмерть не бить, лежачего не трогать, по затылку не бить. Всё остальное можно.
«Кулачные бои бывали жестоки, — свидетельствуют очевидцы. — Дрались до первой крови, до тех пор, пока противник не падал. Иногда после таких боев мужики расходились почти нагишом — и сорочки, и порты разодраны в клочья, а на лице — ни живого места».
В 1698 году иностранный свидетель писал, что на масленицу в Москве «убитых нашлось более ста человек». Церковь и государство боролись с этой традицией, но искоренить её не могли, слишком глубоко сидела.
Взятие снежного городка: игра или война
Ещё одна любимая забава — взятие снежного городка. В некоторых губерниях (особенно в Сибири и на Урале) эта игра была чуть ли не главным событием масленицы.
Строили крепость из снега, с башнями, с бойницами, с двумя воротами. Ставили её на реке, а между воротами прорубали полынью — ледяную купель. Затем участники делились на две армии: «конницу» и «пехоту». «Конница» в лучших одеждах, с криками и свистом шла на приступ крепости. «Пехота» в белых рубахах, вооружённая метлами, помелами и снежками - защитники «городка».
Кто первым врывался в ворота, тот считался героем. Его тут же хватали, тащили к проруби и с хохотом купали в ледяной воде. Потом всем участникам: и победителям, и побеждённым подносили вино.
Исследователи связывали эту игру с воинскими забавами, уходящими корнями в эпоху языческой тризны, поминальных игр в честь павших воинов. Но была в «городке» и любовная подоплёка: девушки смотрели на парней, выбирали самых сильных, самых ловких. «Ух, молодец!» — кричала какая-нибудь раскрасневшаяся бабёнка, и парень, услышав это, лез в самую гущу, чтобы доказать, что она не ошиблась.
ТЁЩИНЫ БЛИНЫ И ЗЯТЕВЫ ОБИДЫ
Самым хлебосольным днём масленицы считалась пятница — «тёщины вечёрки». Если в среду тёща звала зятя, то в пятницу — зять тёщу. И готовиться к этому визиту нужно было заранее.
«На тещины вечерки званая теща обязана была прислать зятю с вечера весь блинный скарб: сковороды, половник и кадку для теста, а тесть присылал муку и коровье масло».
Поэтому в четверг вечером в доме молодых царила суета: молодка проверяла, всё ли на месте, всё ли чисто. Сковороды, которые прислала тёща, нужно было прокалить с солью, чтобы блины не прилипали. Тесто на гречневой муке, замешанное на снегу, чтобы поднялось пышнее.
Утром в пятницу зять надевал праздничную рубаху и шёл встречать тёщу с тестем. Стол ломился от яств. Но главное блюдо - блины, конечно. И если зять был доволен женой и тёщей, он ел, хвалил, угощал. А если считал, что его обманули, что тёща подсунула ему «не ту» девку (не целомудренную, не работящую), он мог и обиду показать. В таких случаях зять крошил блин в чашку с кислым молоком, выливал туда брагу и подавал жене:
- На-ко, невинная женушка, покушай! Как тебе покажется моё угощенье, так мне показалось ваше.
Иногда дело доходило до скандала, и теща получала «подзатыльник», а виноватая молодая жена порку. Тесть же в таких случаях не только не останавливал зятя, но и «поучал старуху, чтобы лучше смотрела за девками».
ПРОВОДЫ: КОСТЁР И ПРОЩЕНЬЕ
Воскресенье — «прощёный день» — кульминация масленицы и её конец. С утра похмелье, недоеденные блины, недопитые бутылки. Но день нужно прожить праведно.
Первым делом — просить прощения. У родителей, у соседей, у всех, кого обидел за год. Сын кланялся отцу в ноги: «Прости, батюшка, в чём согрешил перед тобой». Отец отвечал: «Бог простит, и я прощаю» — и целовал сына. Дочка просила прощения у матери. Сосед у соседа. Даже враги, если встречались, мирились. В некоторых местах, переходя из избы в избу, просили прощения «до света», и те, кто прощал, принимали угощение, а кто нет — получали проклятия.
А потом шли прощаться с покойниками. Бабы собирались в кучки, брали блины и молча, без единого слова, отправлялись на кладбище. Там, опустившись на колени перед родными могилками, клали по три поклона и шептали: «Прости меня, родимый, в чём я перед тобой согрешила. Вот тебе блинок, помяни меня добром». Блины оставляли на могилах, а если на третий день их не оказывалось — радовались: значит, покойник не сердится, блин принял.
А вечером — сжигание Масленицы. Чучело, которое возили всю неделю, которое кормили и поили, вывозили за околицу. Там уже был приготовлен огромный костёр из соломы, старых плетней, рассохшихся бочек и всего, что горело.
Под песни — не весёлые, а жалобные, тягучие, чучело ставили в центр костра . Девушки кидали в огонь блины последние, которые остались от обжорной недели. Парни поджигали.
Пламя взвивалось высоко, освещая лица людей. Кто-то крестился. Кто-то плакал — по-настоящему, как на похоронах. Потому что чучело — это не просто «зима». Это старая жизнь. Та, что уходит навсегда, сгорает и не вернётся.
Когда костёр прогорал, пепел собирали и развеивали над полями, чтобы урожай был, чтобы земля родила.
А после прыжки через костёр: очищение огнём. Те, кто перепрыгивал, становились «чистыми», готовыми к посту. Потом все, усталые, навеселе, расходились по домам. В баню, смыть грехи. И тишина.
На следующий день — понедельник. Первая неделя Великого поста. В церкви темно, служба долгая, печальная. В избе пусто, пахнет луком и капустой. На столе постное. Ни блинов, ни масла, ни смеха.
Но где-то на краю села, под снегом, лежат остатки пепла. В них сила. Сила нового урожая. Сила жизни, которая возродится весной.
Потому что Масленица — это не просто «гулянка». Это — смерть и воскресение. Это — жертва. Это — прощание.