Земля на могиле была еще рыхлой. Венок из искусственных цветов, дешевый, с блестящей лентой, косо торчал в замерзшем комке глины, и ветер трепал его так, будто хотел сдуть совсем. Лена молча стояла у могилы матери и думала не о маме. Она думала о том, что похороны обошлись в пять тысяч рублей, которых у нее не было. Что за квартиру накопилось еще шесть тысяч долга, что в ноябре отключат отопление, если не заплатить.
Мысли были острые, конкретные, как занозы, и именно это не давало разреветься. Ей было двадцать шесть лет. Она преподавала литературу в восьмилетней школе и знала наизусть половину Толстого. Толстой, впрочем, писал об одном, но читать об этом и чувствовать запах мерзлой глины — разные вещи.
Городок назывался Краснолесск. Завод закрылся три года назад, с тех пор поселок жил по инерции, как маятник, которому забыли сказать, что часы стоят. Мужчины пили. Молодежь уезжала с одним чемоданом и больше не возвращалась. Те, кто оставались, делали вид, что так и надо.
Валентина Степановна поймала Лену прямо у ворот кладбища. Директор школы была в черном пальто с катышками на рукавах и смотрела в сторону, пока говорила.
— Рано решение приняла, — сказала она, теребя пуговицу. — С января школу закрывают. Детей переведут в Вермаково, там автобус будет ходить.
— А учителя? — спросила Лена.
Валентина Степановна наконец посмотрела на неё.
— Лена, ты же понимаешь, выходного пособия не будет. Бюджет не позволяет. И зарплату за сентябрь и октябрь пока не ждите, — добавила директор, пряча руки в карманы. — Казначейство счета заморозило. Сами на картошке сидим.
Пуговица на её пальто держалась на одной нитке. Лена смотрела на неё и думала, что если потянуть, отвалится сразу.
Следующие две недели она ездила по соседним городам. Брала билеты на автобус, приходила в школы, в библиотеки, в районные отделы образования. Везде пахло одинаково: казенной бумагой и чужим несчастьем. Везде говорили одно и то же: мест нет, берем только местных, оставьте резюме, мы позвоним. В 2003 году в провинции это был невежливый отказ. Это был приговор.
Тамара пришла в среду, принесла пирог и предложение переехать.
— У нас комната большая, — сказала она, разрезая пирог на кухне. — Витька не против, я уже спросила.
Лена посмотрела на подругу. На свежезапудренный синяк под левым глазом, который Тамара не убирала уже третью неделю. На заклеенную изолентой ручку кружки, которую она держала двумя руками.
— Тома, — тихо сказала Лена. — У тебя двое детей и одна комната.
— Ну и что? Потеснимся?
— Не надо.
Тамара замолчала. За стеной что-то упало, и обе сделали вид, что не услышали.
В магазине Ларисы Лена оказалась случайно: кончился хлеб. Магазин был маленький, теплый, пах копченой колбасой и свежими сплетнями. Доска объявлений висела у входа: «Продам холодильник», «Куплю теленка». И в самом углу — листок, приколотый криво, написанный от руки крупными буквами: «Ищу жену для жизни в лесу. Серьезно. Спрашивать Федоровича». Ни телефона. Ни адреса. Только «серьезно», подчеркнутое дважды.
Лариса возникла из-за прилавка раньше, чем Лена успела дочитать.
— Это Гошенко, — сказала она таким голосом, каким объявляют диагноз. — Николай Гошенко. Живет в лесу, за ельниками, уже два года. Один, как зверь. До тебя две девки ездили. Первая через три часа вернулась, ничего не объясняла, только тряслась. Вторая ночью пешком до трассы шла. В мороз. Пешком, Лена.
— Кто он такой? — спросила Лена.
Лариса сложила руки на прилавке с видом человека, у которого информации много, а времени мало.
— Кто говорит, сидел. Кто говорит, с Чечни вернулся не в себе. Бабка Нюра вообще говорит, что он не человек уже, а так, оболочка. — Она понизила голос. — Там, Лена, двухметровый. Черный весь. Страшный.
Лена взяла хлеб, сказала спасибо и вышла.
Ночью она сидела за кухонным столом при свечке. Электричество уже отключили задолго, пока «временно», но звучало это угрожающе. Деньги лежали перед ней маленькой стопкой. Она пересчитала их трижды, как будто от этого могло стать больше. Шесть недель. Потом квартиру забирают за долги, и идти некуда. Совсем некуда, потому что к Тамаре нельзя, это она понимала четко.
Пламя свечи дернулось от сквозняка из щели в раме. Лена прикрыла его ладонью. Она думала о Толстом. О том, что он писал: у каждого человека есть выбор. Толстой, очевидно, не считал деньги при свечке в ноябре 2003 года.
Утром она нашла номер телефона Федоровича. Лариса дала, разумеется, с восклицательной интонацией. Гудки шли долго. Потом старческий голос произнес:
— Алло.
— Здравствуйте, — сказала Лена. Голос получился ровный, почти казенный. — Я по объявлению.
— По какому? — начал Федорович, и потом до него дошло. — А, по этому... Ты серьезно, что ли, девочка?
— Серьезно, — сказала Лена. Под столом её нога в шерстяном носке отбивала нервный ритм.
— Ну... — Федорович, судя по звуку, почесал в затылке. — Приеду в пятницу. Поговорим.
Тамара пришла в четверг. Узнала, от Ларисы, разумеется, и примчалась с красными глазами и пакетом семечек, который теребила всё время разговора.
— Лена, это же псих в лесу! — говорила она, и шелуха от семечек летела на стол. — Он тебя там убьет. Или хуже. Там волки, там медведи, там вообще...
— Тома, — перебила Лена.
— Что?
Лена смотрела на подругу. На синяк, который стал желтеть по краям. На её руки, не перестававшие шелестеть пакетом, даже когда она говорила.
— Ты счастлива? — тихо спросила Лена.
Тамара открыла рот и закрыла.
— Это другое, — сказала она наконец.
— Да, — согласилась Лена. — Другое.
Она начала складывать чемодан в пятницу утром, до приезда Федоровича. Не потому что решилась, она не чувствовала себя смелой. Просто математика была проста: шесть недель, потом ничего. Объявление казалось безумным ровно до тех пор, пока не смотришь на стопку денег при свечке. В чемодан легли два свитера, зимние брюки, словарь Ожегова. Она не знала зачем, просто рука потянулась. И фотография матери в картонной рамке.
Тамара сидела на кровати и смотрела, как Лена складывает вещи. Семечки она уже не трогала.
— Он страшный, говорят, — тихо сказала она.
— Говорят, — согласилась Лена, застегивая чемодан. — И никто не знает, кто он такой на самом деле.
Лена выпрямилась и посмотрела на подругу.
— Вот именно, — сказала она.
За окном загудел старый мотор. Федорович приехал точно по времени, чего от него никто не ожидал. УАЗик Федоровича был такого возраста, что его уже неприлично было называть машиной. Он скрипел, лязгал, дышал бензином и вел себя как существо с характером: дергался на каждой кочке и норовил уйти вправо на ровной дороге.
Федорович вышел, посмотрел на Лену, на её чемодан, снова на Лену. Потом снял шапку, почесал лысину и надел обратно.
— Ты уверена, девочка? — спросил он таким голосом, каким обычно говорят: «подумай».
— Уверена, — сказала Лена и закинула чемодан в багажник раньше, чем он успел возразить.
Первые километров десять ехали молча. За окном тянулся поселок: серые заборы, голые тополя, магазин с выцветшей вывеской. Потом поселок закончился, и начался лес. Сначала редкий, потом гуще, потом совсем темный. Сосны стояли плотно к дороге, и казалось, что УАЗик едет не по грунтовке, а по чужому коридору, куда его не звали.
— Объявление это я сам дал, — сказал Федорович, не глядя на неё. — Без спроса.
Лена повернула голову.
— Коля узнал, — продолжал старик, глядя на дорогу. — Три дня молчал. Потом говорит: «Делай, что хочешь, все равно никто не выдержит». И пошел дрова рубить.
— То есть он не против? — уточнила Лена.
— Он уверен, что ты сбежишь, — просто сказал Федорович. — Приедешь, посмотришь, уедешь. И я отстану. Он так и сказал: пусть сама убедится и отвяжется.
Лена смотрела на дорогу. Асфальт давно кончился, пошла грунтовка, и УАЗик начал трястись всерьез. Она взялась за ручку над дверью.
— Понятно, — сказала она.
Федорович покосился на неё, видимо ждал другой реакции. Не дождался и вернулся к дороге. Грунтовка становилась хуже с каждым километром. Потом грунтовка кончилась совсем, и началась просека: две колеи в мерзлой земле среди деревьев. Ветки скребли по крыше. Лена держалась за ручку и смотрела в окно на темный лес, где не было ничего, кроме стволов и теней между ними.
— Расскажи мне про него, — сказала она.
Федорович оживился. Это была его стихия.
— Значит, версии есть разные, — начал он с удовольствием человека, у которого материала много. — Первое: сидел. За что, никто не знает, но говорят, серьезное. Вышел по амнистии, в город не вернулся, сразу сюда.
— Дальше, — сказала Лена.
— Вторая версия: Чечня. Будто был там, вернулся не в себе, жить среди людей не может. Бабка Нюра говорит, у него взгляд оттуда. — Федорович сделал паузу. — Я у Нюры спросил, откуда она знает, как выглядит «взгляд оттуда». Она не ответила.
Лена почти улыбнулась.
— Третья версия: жена бросила. Богатая, московская. Он от горя и ушел. Это женская половина поселка придумала, им так интереснее.
— А четвертая?
— Четвертая: просто псих, — сказал Федорович без осуждения. — Эту версию придерживается участковый Семен. Он вообще человек простой.
УАЗик наскочил на яму, Лена приложилась плечом к двери. Федорович выругался тихо и привычно.
— Отец девушки, — сказала Лена, когда машина выровнялась, — что с ними было?
Федорович крякнул.
— Первая, Светка Орлова. Зашла, он на неё посмотрел. Она говорит: «Все поняла», повернулась и пошла. Три часа не прошло. Даже чай не выпила.
— А вторая?
— Вторая дольше держалась. До ночи. Потом услышала волков, они там воют. Это правда. Встала, оделась и пешком пошла до трассы. В темноте, по морозу, восемь километров. — Он помолчал. — Я её потом видел. Говорит, лучше пешком по морозу, чем ещё одну ночь в той тишине.
Лена смотрела в окно. Деревья стояли плотно, без просветов.
— А ты сам, что думаешь? — спросила она. — Про него.
Федорович долго молчал. Так долго, что она решила, он не ответит.
— Хороший мужик, — сказал он наконец. — Сломанный. Но хороший.
Больше он ничего не добавил, и Лена не спрашивала. Просека вывела на поляну неожиданно. Лес расступился, и сруб возник как факт. Добротный, темный от времени, с трубой, из которой шел дым. У крыльца поленница была сложена до самой крыши, аккуратно, бревно к бревну, как книги на полке у человека, которому некуда торопиться. Все здесь было крепким и мертвым одновременно. Как дом, в котором живут, но не существуют.
УАЗик остановился. Двигатель заглох и закашлял напоследок. Дверь сруба открылась. Лена потом не могла точно объяснить первое впечатление. Слова были простые: большой, темный, борода. Но дело было не в словах. Николай Гошенко стоял на крыльце в ватнике и смотрел на неё так, как смотрят на погоду: без интереса, без приязни, просто оценивая. Два метра роста. Плечи, под которые, кажется, и строился дверной проем. Темная борода, в которой уже намечалась первая седина. Глаза Лена не успела разглядеть, заметила только то, что они были внимательные и совершенно закрытые.
Она вышла из машины. Ноги нашли твердую землю, морозный воздух ударил в лицо, острый, с запахом хвои и дыма. Она была маленькая в своем городском пальто, не по сезону тонком, с чемоданом в руке. Он был огромный и никуда не двигался. Они смотрели друг на друга. Лена не отвела взгляд. Не потому, что была смелой, просто решила, что если отведет, то лучше сразу садиться обратно в УАЗик.
Он отвел первым. Молча развернулся, толкнул дверь и вошел внутрь. Дверь не закрыл, оставил открытой, как оставляют дверь, когда не знают, войдет человек или нет, и в общем-то не очень переживают по этому поводу. Федорович вышел из машины и встал рядом с Леной. Они оба смотрели на открытую дверь.
— Ну, — сказал Федорович. — Заходи.
Он взял её чемодан и поставил на крыльцо. Потом наклонился чуть ближе и сказал тихо, почти в ухо:
— Он не злой. Он просто разучился.
Сел в УАЗик. Двигатель завелся с третьего раза, лязгнул, и машина исчезла в просеке: сначала звук, потом запах бензина, потом ничего. Лена стояла на поляне одна. Лес гудел где-то далеко, высоко, в верхушках сосен. Из открытой двери сруба тянуло древесным дымом и чем-то похожим на вареную картошку. Она подняла чемодан и пошла к крыльцу. На первой ступеньке что-то скрипнуло у неё под ногой, и этот звук разлетелся по всей поляне, громкий, неожиданный, как объявление о прибытии.
Внутри пахло смолой, дымом и тушенкой. Запах был плотный, въевшийся в стены, такой не выветривается за неделю, такой копится десятилетиями. Лена остановилась у порога и осмотрелась. Сруб был крепким. Это она поняла сразу: стены толстые, пол не гуляет, печь сложена грамотно. Но больше сказать было нечего. Ни занавесок на окне. Ни лишнего стула. Вдоль стены — нары с армейским одеялом. У печи чугунок и два котелка. На полке над столом банки с тушенкой, стопкой, как патроны в ящике. Все это было жильем ровно в той мере, в которой шалаш является домом.
Николай стоял у стены и смотрел на неё. Не ждал реакции, просто смотрел, как смотрят на задачу, которую надо решить.
— Условия простые, — сказал он. Голос был низкий, без интонации. — Я охочусь и рублю дрова. Ты готовишь и ведешь дом. Личное пространство не трогаем. Вопросы?
Лена прошлась по срубу. Медленно, от угла к углу, как учительница, которая зашла в незнакомый класс и проверяет, где лучше поставить стол.
— Вот этот угол у окна, — сказала она. — Я займу его.
Николай смотрел на неё так, будто она только что сказала что-то на незнакомом языке, и он решает, переспрашивать или нет. Не переспросил. Отвернулся и вышел во двор. Лена поставила чемодан под окно. На полке у стены заметила стопку журналов, потянула верхний. «Финансовый вестник», 2001 год. Под ним — «Эксперт». Еще один «Эксперт». Она поставила журнал обратно ровно так, как он лежал. Ничего не сказала, некому было говорить. Но в голове что-то щелкнуло и осталось там лежать.
Ночью она повесила занавеску. Вместо неё пошла шаль, серая, шерстяная, мамина еще. Привязала к двум гвоздям на раме, одернула, получилась криво, зато хоть что-то живое появилось в этом пространстве. За стенкой скрипели половицы. Николай не спал. Она слышала это по шагам: туда, обратно, стой, снова туда. Не беспокойно, без спешки. Как человек, у которого много мыслей и привычка ходить с ними по ночам.
Лена лежала и смотрела в потолок. Дерево над головой было потемневшим, с длинными смоляными подтеками. Она считала их, пока шаги не стихли.
Утром она встала в шесть. Николая уже не было, только следы сапог на полу. Она нашла крупу в мешке под лавкой, котелок, воду в ведре. Через двадцать минут каша была готова. Простая, без масла, потому что масло не нашлось. Она поставила два котелка на стол, один для него, один для себя, и стала ждать.
Он вернулся в семь. Снял ватник, повесил на крюк, сел за стол. Посмотрел на котелок. Взял ложку и начал есть. Молча, методично, не глядя на неё. Доел до конца. Встал.
— Спасибо, — сказал он в сторону печи.
И вышел.
Лена смотрела на пустой котелок. Потом встала и пошла изучать хозяйство. Чем дольше она ходила по двору и осматривала сарай, тем лучше понимала разницу. Дрова были хорошо, с запасом. Инструменты добротные, ухоженные, ни пятнышка ржавчины. Капканы развешаны правильно. Все, что нужно для того, чтобы не умереть здесь, было. Все, что нужно для того, чтобы жить, отсутствовало полностью. Здесь не готовили еду с удовольствием. Здесь заправляли топливо в организм и шли дальше.
В тот же день она написала письмо Тамаре. Попросила Федоровича передать при случае. Он появлялся раз в две недели, это она уже поняла. Написала коротко: «Жива. Холодно. Не разговаривает. Но и не обижает. Пока остаюсь». Перечитала. Добавила в конце: «Не приезжай».
Вечером Николай вернулся с охоты. Положил на стол зайца, молча, без объяснений, просто положил и смотрел на неё. Взгляд был как вопрос. Или как испытание. Лена потом и сама не могла сказать точно. Она взяла зайца. Нашла нож. Начала разделывать. Николай не двигался секунд десять. Потом вышел во двор, и дверь за ним прикрылась тихо. Не хлопнула. Именно прикрылась, что было, пожалуй, красноречивее любого хлопка.
Лена работала и негромко говорила себе под нос, просто чтобы была хоть какая-то человеческая речь в этой тишине.
— «Все смешалось в доме Облонских», — процитировала она и сама не ожидала, что засмеется. Смех получился тихий, немного растерянный. Но настоящий. Первый за несколько недель.
Печь к вечеру стала остывать. Лена подбросила пару поленьев, но они были сыроваты и горели вяло. Она сидела, укутавшись в свитер, поверх свитера, и чувствовала, как холод ползет от пола вверх, через шерстяные носки, через все. Дверь открылась. Николай вошел с охапкой дров, сухих, хорошо прогретых в сарае. Подошел к печи. Открыл дверцу, уложил поленья с точностью, с которой, видимо, делал все. Закрыл. Ушел на нары. Ни слова. Просто сделал, и все. Лена смотрела на огонь за стеклом дверцы. Огонь занялся быстро, по-настоящему, и тепло пошло сразу.
Утром она проснулась от тишины. Николай ушел еще до рассвета, в щель под шторой было синее, предрассветное. Она полежала немного, потом встала, нашла ногами холодный пол и пошла к двери. На пороге стояли валенки. Белые, простые, явно новые, войлок еще не сбился. Её размер. Точный, не приблизительный. Лена стояла в дверях и смотрела на них. Снаружи лес гудел в верхушках, далеко, ровно, как большой и равнодушный организм. Нигде не было видно следов. Он ушел давно.
Она подняла один валенок. Войлок был плотным и чуть шершавым на ощупь. Теплым, или ей казалось. Она надела оба. Прошлась по срубу. Валенки сидели как влитые. Она вернулась к столу, села и долго смотрела в окно на сосны. Думала о том, что человек, который уверен в твоем побеге, не идет в темноте узнавать твой размер обуви.
Если тебе близка эта история, поставь лайк и напиши комментарий. Так ты поможешь каналу расти и рассказывать еще больше таких историй.
УАЗик Федоровича появился на поляне в среду после обеда. Лена услышала его раньше, чем увидела. Двигатель кашлял знакомо, с той особой хрипотцой, которую ни с чем не перепутаешь. Она вышла на крыльцо и увидела, что из машины выходят двое. Федорович и женщина с кожаным портфелем, в пальто с меховым воротником, совершенно неуместным среди этих сосен. Женщина огляделась, поправила шапку и двинулась к срубу с видом человека, которого ничем не удивить. Федорович поймал взгляд Лены и слегка развел руками, мол, так получилось.
— Зинаида Павловна, — представил женщину Федорович. — Из ЗАГСа. По договоренности приехала.
Николай, стоявший у края крыльца, коротко взглянул на Лену и добавил глухо:
— Федорович подсуетился. У него кум в районе, а Зинаида — его племянница. Распишут сразу, а бумаги сделают задним числом, будто заявление месяц назад подавали.
— По какой договоренности? — спросила Лена.
— По такой, — сказал Федорович и посмотрел в сторону леса, где в эту минуту хрустнула ветка.
— Объясни, — сказала она тихо, но твердо.
Николай стоял у печи, спиной к ней.
— Регистрация, — ответил он.
— Я поняла. Зачем?
Он обернулся. Посмотрел на неё с непривычной открытостью, почти прямо.
— Чтобы ты была защищена, — сказал он. — На случай, если со мной что случится.
Лена смотрела на него и думала. Не романтики, этого здесь не было и в помине. Она думала о том, что этот человек, который едва произносит десять слов в день, все же думал о ней. О чужом человеке, который приехал по объявлению. Думала о том, что будет с ней, если однажды он не вернется из леса. Это было не чувство. Это был поступок.
— Хорошо, — сказала она.
Платье было летним, голубое, с мелкими пуговицами, совершенно не по ноябрю. Другого приличного не было. Лена надела его прямо поверх шерстяной водолазки, выглядело нелепо и неизбежно. Тогда она сняла с вешалки его фланелевую рубаху, большую, клетчатую, пахнущую смолой, и накинула поверх. Николай стоял у стены и наблюдал за этим процессом. Ничего не сказал.
Зинаида Павловна разложила бумаги на столе между банками с тушенкой, деловито, без лишних слов, двигая банки локтем. Она явно делала это не первый раз и, судя по выражению лица, видала виды и похуже. Федорович пристроился у стены, сложил руки на животе и принял торжественный вид, насколько это было возможно в ватнике с оторванной пуговицей.
— Итак, — сказала Зинаида Павловна и откашлялась. Голос у неё был поставленный, казенный, как у диктора районного радио. — Гошенко Николай Андреевич и Смолова Елена Игоревна. Прошу подтвердить согласие на заключение брака.
Николай сказал «да», коротко и без выражения, как расписываются в получении посылки. Лена сказала «да» и подумала, что Толстой был прав. Все великие и странные истории начинаются именно так: буднично, немного нелепо, с привкусом казенщины. Зинаида протянула Николаю ручку. Он подписал, не читая. Потом Зинаида убрала бумаги в портфель и защелкнула замок, звонко и окончательно.
Николай подошел к столу и выдвинул нижний ящик. Достал оттуда что-то маленькое, зажатое в ладони. Подошел к Лене и разжал руку. Кольцо было серебряным. Простым, без украшений, с чуть стертым ободком, таким бывает металл, который носили долго и не снимали. Лена подняла глаза.
— Материно было, — тихо сказал Николай. — Она умерла в прошлом году. Федорович привез.
Он смотрел в сторону окна, пока говорил. Два слова «привез» и «умерла» стояли рядом, и в этой близости было что-то, о чем он не говорил вслух. Что он не приехал? Что получил кольцо матери через старика по лесной просеке и не произнес этого ни разу вслух никому другому? Это было первое личное, что он сказал ей за две недели. Лена взяла кольцо и надела на палец. Спрашивать больше ничего не стало.
Федорович крякнул, полез за пазуху и извлек бутылку самогона, завернутую в газету, торжественно, как реликвию.
— Ну, — сказал он, разливая по кружкам. — Зинаида Павловна не откажется?
Зинаида Павловна уже застегивала пальто, но остановилась.
— Чуть-чуть, — сказала она с достоинством. — Замерзла немного.
Федорович поднял кружку.
— Дай бог, чтобы не пожалели, — сказал он просто.
Никто не добавил ничего. Выпили. Самогон был крепкий, с привкусом смородины и чего-то смолистого. Зинаида Павловна поставила кружку, промокнула губы платком и сказала, что пора. Они уехали через двадцать минут. УАЗик скрылся в просеке, звук двигателя затих, и снова наступила та особенная тишина, которая здесь была всегда, живая, с ветром в соснах и редкими птичьими голосами где-то высоко.
Лена стояла у окна. Николай сидел за столом и смотрел в кружку. Муж и жена. По документам, с сегодняшнего дня. По всему остальному — двое людей, которые знают друг о друге чуть больше, чем неделю назад, и примерно столько же, сколько нужно, чтобы было совсем непонятно.
Ночью, когда Николай уснул, Лена достала из чемодана тетрадь и написала письмо Тамаре. Писала при свете фонарика, тихо, чтобы не разбудить.
«Тома, я вышла замуж. Не спрашивай пока ничего. Кольцо — его матери, он не смог приехать на похороны, Федорович привез ему его сюда. Он не злой. Просто у него внутри что-то такое, к чему я пока не знаю, как подступиться. Но кольцо сидит точно по пальцу. Не знаю, что с этим делать».
Она сложила письмо, спрятала в конверт. Посмотрела на руку. Серебро поблескивало в луче фонарика, тускло, по-рабочему. За окном в соснах снова загудел ветер. И где-то в этом звуке было что-то похожее на вопрос, на который она пока не знала ответа.
Федорович вернулся в поселок в четверг к обеду и первым делом зашел к Ларисе. Не потому, что хотел сплетничать, а потому, что ему нужна была колбаса, и он был человеком, который не умел держать новости при себе дольше пятнадцати минут.
— Расписались, — сказал он, пока Лариса взвешивала. — Смоловская осталась.
Лариса положила колбасу обратно на прилавок.
— Как, расписались? — спросила она.
— Обыкновенно, — сказал Федорович. — Зинаида Павловна приехала, бумаги подписали, самогон выпили. Все чин чином.
Лариса смотрела на него три секунды. Потом завернула колбасу, отдала сдачу и сняла фартук.
— Подожди, — сказала она. — Я сейчас.
Федорович понял, что «сейчас» это надолго, и пошел домой без колбасы. К вечеру новость обошла весь поселок. Лариса двигалась по улицам, как курьер с важным донесением: заходила, рассказывала, выслушивала реакцию и шла дальше. За три часа версия успела вырасти и оформиться в нечто значительное.
Бабка Нюра, которая жила через два дома от магазина и считалась главным специалистом по необъяснимому, выслушала новость и покачала головой.
— Порча, — сказала она с видом человека, давно это подозревавшего. — Он её приворожил. Иначе как объяснить: городская, образованная — и в лес? Добровольно?
На другом конце улицы Петровна, у которой муж работал в районной администрации, предложила версию более приземленную.
— Гошенко её запер. Документы отобрал. Теперь держит, как крепостную. Надо было сразу в милицию.
Молодая Катюха из соседнего подъезда, беременная вторым, шепотом сообщила Тамаре, что всё понятно и без версий.
— Смоловская сама залетела, от кого — вопрос отдельный, и теперь деваться ей просто некуда.
Тамара выслушала всё это, пришла домой, достала из кармана письмо и перечитала его третий раз. «Кольцо его матери. Он не злой». Она сложила письмо и положила на стол. Потом встала, надела пальто и пошла к участковому.
Отделение милиции помещалось в половине одноэтажного здания, вторую половину занимал архив сельсовета. Участковый Семен сидел за столом и заполнял какой-то бланк, когда вошла Тамара. Семен был мужчиной сорока лет, с усталым лицом и привычкой смотреть на людей так, будто заранее знает, что они скажут и чем это закончится. За двенадцать лет работы участковым он повидал достаточно, чтобы различать настоящую беду и соседские тревоги. Тамара с порога выглядела как второе.
— Моя подруга... — начала она, садясь на стул без приглашения. — Вышла замуж за этого, в лесу. Гошенко. И не выходит на связь нормально. Только письма через старика.
— Письма пишет сама? — спросил Семен, не отрываясь от бланка.
— Сама. Но там написано странное.
— Что именно?
Тамара положила письмо на стол. Семен прочитал. Отложил.
— «Он не злой», — процитировал он. — Это не заявление о преступлении.
— Алексей Петрович! — сказала Тамара. — Она одна в лесу с человеком, которого никто не знает. Съездите, проверьте. Просто посмотрите, что она там.
Семен посмотрел в окно. За окном был ноябрь, серый и колючий. Сорок километров по просеке в такую погоду — это не служебная необходимость. Это испытание характера.
— Она совершеннолетняя? — спросил он.
— Двадцать шесть лет.
— В брак вступила добровольно?
— Говорит, что да.
— Тогда...
— Алексей Петрович! — перебила Тамара. — Я никуда не уйду.
Семен посмотрел на неё. Потом на бланк. Потом снова на неё. Тамара сидела прямо и смотрела на него с тем выражением, с которым смотрят люди, которые действительно никуда не уйдут. Семен закрыл бланк, встал и снял с вешалки куртку.
— Жди здесь, — сказал он.
УАЗик Семена был в лучшем состоянии, чем у Федоровича, но ненамного. Дорогу он нашел со второго раза. Первый раз свернул не туда и уперся в болото. Просека скрипела промерзшими ветками по крыше. Печка в машине грела только с одной стороны. Сруб он увидел по дыму. Подъехал, вышел, поправил фуражку и постучал.
Дверь открылась сразу, будто его ждали. Николай Гошенко стоял в проеме, и Семен несколько секунд просто смотрел на него снизу вверх, прокручивая в голове все, что слышал про этого человека. Два метра роста. Борода. Взгляд тяжелый, не враждебный, просто такой, который давит сам по себе, без усилий.
— Участковый Семен, — представился Семен и показал удостоверение. — Плановая проверка.
Николай смотрел на удостоверение, потом на Семена. Молчал.
— Ваша супруга дома? — спросил Семен.
Николай посторонился. Лена стояла посреди комнаты с тряпкой в руке. Мыла пол, судя по запаху хозяйственного мыла, который резал в ноздри даже с порога. Увидела Семена, чуть подняла брови и выпрямилась.
— Здравствуйте, — сказала она спокойно, как говорят люди, которых не застали врасплох.
— Здравствуйте. — Семен откашлялся. — Как вы тут? В смысле, все в порядке?
— Все хорошо, — сказала Лена. — Передайте Тамаре, что я в порядке. И что письмо напишу на следующей неделе.
Семен огляделся. Чисто. Тепло. Запах еды, исходящий от печи. Женщина стоит с тряпкой, смотрит на него без паники и без просьбы о помощи. Мужчина у двери молчит, но это, как Семен сам себе потом объяснил, действительно не преступление.
— Раз все в порядке... — сказал Семен.
— В полном, — подтвердила Лена.
Обратная дорога заняла час. Семен вернулся в отделение, где Тамара действительно все еще сидела на стуле.
— Живая, — сказал он, снимая куртку. — Несвязанная. Пол мыла. Сама разговаривала. — Он помолчал. — Муж молчит, но это не статья.
Тамара долго смотрела на него.
— И все? — спросила она.
— И все, — сказал Семен и сел заполнять бланк, который оставил два часа назад.
В поселке новость о визите участкового переработали за сутки и выдали новую версию. Если городская не сбежала и милиция ничего не нашла, значит, у него деньги. Большие. Иначе зачем умная девка в лес поедет? Лариса в магазине эту версию встретила скептически.
— Деньги в лесу не живут, — авторитетно сказала она. — Там не чисто. Я вам говорю, там что-то не чисто.
Тамара на следующий день написала письмо. Длинное, на четырех страницах, с помарками и переделанными фразами. Умоляла приехать хоть на день. Обещала деньги на билет. Сообщала, что Витька взялся за ум и почти не пьет. Это было неправда. Но Тамара писала это так часто, что почти сама верила.
Письмо пришло через Федоровича в пятницу вечером. Лена читала его у печи, пока Николай сидел на нарах и чинил ремень от капкана. Игла входила в кожу с сухим скрипом. За окном выл ветер, не страшно, привычно, как фон. Николай не смотрел на неё. Но когда она дочитала и отложила письмо, встал, подошел к печи и подкинул пару поленьев, молча, не спрашивая, нужно ли.