Он не плакал, когда умирала мама. Он не плакал в детдоме. Он не плакал, когда его выгоняли. Но заплакал только раз...
Коле было шесть лет, когда он понял, что его мама не такая, как другие мамы.
Другие мамы в их общаге ходили на работу, покупали детям игрушки, водили в парк. А его мама лежала на диване. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Она улыбалась, когда Коля подходил к ней, но улыбка была слабой, будто ей трудно даже улыбаться.
— Мам, а когда ты встанешь? — спросил он однажды.
— Скоро, сынок, — ответила она.
— А во сколько?
— Я не знаю. Но ты не бойся. Я всегда буду с тобой.
Коля не боялся. Он привык. Он привык, что мама лежит, что она не играет с ним, не гуляет, не готовит. Соседка тётя Клава приносила еду, стирала бельё, иногда сидела с Колей, когда маме было совсем плохо.
— Твоя мама сильно больна, — сказала тётя Клава однажды.
— А что у неё болит? — спросил Коля.
— Внутри, сынок. Внутри всё болит.
Коля не понимал, что значит «внутри всё болит». Он думал, что внутри — это живот. Мама говорила, что у неё не болит живот. Значит, тётя Клава что-то путает.
Однажды вечером мама позвала его.
— Коля, подойди ко мне.
Он подошёл, сел на край дивана. Мама взяла его за руку. Пальцы у неё были тонкие, холодные.
— Сынок, я хочу тебе кое-что рассказать.
— Что, мама?
— У тебя есть папа.
Коля удивился. Он знал, что папа есть у всех детей, но у него папы не было. Он спрашивал у тёти Клавы, где его папа. Тётя Клава отводила глаза и говорила: «Нет у тебя папы, Коля, не выдумывай».
— Где он? — спросил Коля.
— В Москве, — сказала мама. — Его зовут Андрей. Он живёт на улице Строителей, дом 14, квартира 87.
— Почему он не с нами?
Мама помолчала. Глаза у неё стали грустными.
— Мы расстались, когда я сказала, что беременна тобой. Он не хотел детей. Он сказал: «Я не просил тебя рожать».
— Он злой? — спросил Коля.
— Нет, сынок. Он просто испугался. Он хороший. Просто слабый. Когда ты вырастешь, ты найдёшь его. Он тебя примет. Ты ему понравишься.
— А как я его найду?
Мама достала из-под подушки старую фотографию.
— Вот, смотри. Это я. Я беременная тобой. А это его рука. Он обнимает меня.
Коля посмотрел на фотографию. На ней была мама — молодая, красивая, с большим животом. Рядом была чья-то рука, которая держала её за плечо.
— А где он сам? — спросил Коля.
— Не захотел фотографироваться. Сказал, что не любит фотографии.
Мама перевернула фотографию. На обороте дрожащим почерком было написано: «Твой отец — Андрей. Ищи его. Москва, улица Строителей, дом 14, квартира 87».
— Запомни, сынок. Я напишу это для тебя. На всякий случай.
— Какой случай? — не понял Коля.
— Всякое бывает, — сказала мама. — Я должна быть уверена, что ты не пропадёшь.
Коля не понял, но фотографию взял. Спрятал под подушку.
---
Через две недели маме стало хуже.
Она перестала вставать совсем. Тётя Клава приходила два раза в день, поила маму лекарствами, кормила Колю.
— Коля, если что, ты не бойся, — сказала мама одними губами.
— Чего бояться, мама?
— Ничего, сынок. Ты сильный. Ты справишься.
— А ты? Ты справишься?
Мама не ответила. Закрыла глаза.
Коля сидел рядом, держал её за руку. Рука была холодной, но он не отпускал.
— Мама, не уходи, — шептал он. — Мама, я тебя люблю.
— И я тебя люблю, — прошептала она, не открывая глаз.
Это были её последние слова.
Утром Коля проснулся от того, что мама не дышит. Он потряс её за плечо — она не проснулась. Позвал — не ответила. Он заплакал, выбежал в коридор, застучал в дверь тёти Клавы.
— Тётя Клава! Мама не просыпается!
Тётя Клава зашла, посмотрела, перекрестилась, заплакала.
— Царствие небесное, — сказала она. — Отошла.
Приехала скорая. Врачи сказали, что мама умерла ночью от болезни. Коля не понял, что значит «отошла». Он думал, что мама ушла в магазин и скоро вернётся. Но её унесли на носилках, накрыли простынёй, и она не вернулась.
Через несколько дней пришли люди из опеки.
— Мальчик, ты Коля? — спросила женщина в строгом костюме.
— Да.
— Твоя мама умерла. Ты поедешь с нами. Мы определим тебя в детский дом.
— А можно я не поеду?
— Нельзя. Ты остался один. За тобой некому присматривать.
— У меня есть папа, — сказал Коля. — Он в Москве. Я поеду к нему.
Женщина удивилась.
— Какой папа?
— Его зовут Андрей. Он живёт на улице Строителей, дом 14, квартира 87.
Женщина вздохнула.
— Мы проверим. Но сначала ты поедешь в детский дом.
Коля не спорил. Он собрал рюкзак — положил туда зубную щётку, сменную футболку, бутерброды, которые дала тётя Клава, и фотографию. Ту самую, где мама беременная и чья-то рука.
В детском доме было шумно и чужо. Дети бегали по коридорам, кричали, дрались. Воспитательницы кричали на них. Коля сел на свою кровать, положил рюкзак рядом и стал ждать.
Через неделю его вызвала директор.
— Коля, твоего отца не существует, — сказала она. — По адресу, который ты дал, живут другие люди. Никакого Андрея там нет.
— Есть, — сказал Коля. — Мама сказала.
— Твоя мама ошиблась.
— Мама не ошибается.
— Коля, я тебе говорю — нет там никого.
Коля замолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Взрослые не верят детям. Он забрал фотографию и ушёл.
Но он знал — папа есть. Папа живёт в Москве. И он найдёт его.
---
Он ждал год.
Ждал, когда подрастёт, когда сможет сам добраться до Москвы. Он запомнил адрес — повторял его каждую ночь, как молитву. «Улица Строителей, дом 14, квартира 87».
— Коля, что ты там бормочешь? — спросил сосед по комнате Вовка.
— Ничего, — отвечал Коля.
— Скажи.
— Адрес.
— Зачем тебе адрес?
— Там мой папа живёт.
— А почему ты с ним не живёшь?
— Я приду к нему. Когда вырасту.
— А когда ты вырастешь?
— Скоро.
Он дождался. В апреле, когда снег почти сошёл, когда ночи стали холодными, но не морозными, он перелез через забор и пошёл на трассу.
До Москвы было далеко. Двести километров. Он не знал этого. Он знал только, что большая дорога ведёт в большой город. И он пошёл по большой дороге.
Его подбирали машины. Кто-то вёз до следующего посёлка, кто-то давал яблоко, кто-то ругался и выгонял.
— Ты куда один? — спросил дальнобойщик дядя Миша, который подобрал его на трассе.
— К папе, — ответил Коля. — В Москву. Улица Строителей, дом 14.
— Далеко. Садись.
Дядя Миша довёз его до Москвы, но не до дома — до метро.
— Дальше сам, — сказал он. — Я туда не еду.
— Спасибо, — сказал Коля.
— Удачи.
Коля не знал, как пользоваться метро. Он спустился под землю, посмотрел на поезда, на людей, на схемы. Нашёл нужную станцию по карте, которая висела на стене.
— Тебе помочь? — спросила женщина с коляской.
— Я сам, — сказал Коля.
Он доехал. Вышел. Нашёл улицу Строителей.
Дом 14 был серой девятиэтажкой с облупившейся краской и мусором в подъезде. Коля поднялся на восьмой этаж, позвонил в дверь квартиры 87.
Никто не открыл.
Он позвонил ещё раз. Ещё. Нажал на кнопку и держал.
— Иду, иду, — раздалось из-за двери. — Кого принесло?
Дверь открылась.
На пороге стоял мужчина. Лет тридцати пяти, в дорогом халате, с бокалом в руке, с лёгкой щетиной и уставшими глазами.
— Ты кто? — спросил он.
Коля смотрел на него и не узнавал. Мама говорила, что папа — добрый, хороший, просто испугался. А этот дядя был другим.
— Я Коля, — сказал мальчик. — Твой сын. Мама сказала, что ты мой папа. Мама умерла.
Мужчина смотрел на него долго, пристально.
— Какая мама? — спросил он. — Лена, что ли?
— Да, — кивнул Коля. — Её звали Лена. Вы встречались.
Мужчина усмехнулся.
— И что? Она тебя ко мне прислала?
— Она умерла, — повторил Коля. — Она сказала, чтобы я искал тебя.
— Умерла, значит, — мужчина пожал плечами. — Жалко. Хорошая была девка. Глупая, правда.
Коля смотрел на него, и внутри у него что-то сжалось.
— У меня есть фотография, — сказал он и полез в рюкзак. — Мама дала. Там вы вместе. Она беременная мной.
Он протянул фотографию. Мужчина взял её, повертел в руках, перевернул. Прочитал надпись на обороте.
— «Твой отец — Андрей. Ищи его», — прочитал он вслух. — Нашёл. Дальше что?
— Я хочу жить с тобой, — сказал Коля. — Мама сказала, что ты меня примешь.
Мужчина засмеялся.
— Я не просил её рожать, — сказал он. — Понимаешь? Я ей говорил: делай аборт, зачем тебе ребёнок? А она — нет, рожу. Вот и рожай. Воспитывай. А я не просил. Ты мне не нужен.
Коля замер.
— Но ты же мой папа...
— Нет, — мужчина отдал ему фотографию. — Я никто тебе. Я не просил её рожать. Ты мне не нужен. Иди в детдом. Или куда хочешь. Только не сюда.
Он закрыл дверь.
Коля стоял в подъезде, сжимая в руках фотографию. Он ждал, что дверь откроется, что мужчина скажет: «Прости, пошутил». Дверь не открывалась.
За ней раздался женский голос:
— Андрей, кто там был?
— Никто. Дурак какой-то. Родственников ищет.
— С ума сходят люди.
— С ума, — ответил мужчина.
Коля медленно спустился по лестнице. Вышел на улицу. Сел на лавочку. Не заплакал. Не мог. Просто сидел и смотрел на фотографию.
— Мама, — прошептал он. — Ты ошиблась. Он не добрый. Он меня выгнал.
Он спрятал фотографию в рюкзак, встал и пошёл.
Куда — не знал.
---
Через три дня его нашли на вокзале. Он сидел на скамейке, грязный, голодный, с пустыми глазами. Рюкзак он не выпускал из рук.
— Коля, ты где был? — спросила воспитательница из детдома, когда его привезли обратно.
— Искал папу, — ответил он.
— Нашёл?
— Нашёл.
— И что?
— Он сказал: «Я не просил её рожать. Ты мне не нужен».
Воспитательница хотела обнять его, но он отстранился.
— Он тебе не нужен, — сказала она.
— Знаю, — ответил Коля. — И я ему не нужен.
Он лёг на кровать, достал из-под матраса фотографию, посмотрел на неё ещё раз. Перевернул. Прочитал надпись мамы.
— «Твой отец — Андрей. Ищи его», — прошептал он. — Я его нашёл. И он меня выгнал.
Он спрятал фотографию под подушку и закрыл глаза.
Спал он плохо. Снился ему тот мужчина в халате, его смех, закрывающаяся дверь.
— Я не просил её рожать, — звучало в ушах. — Ты мне не нужен.
Коля просыпался, сжимал кулаки и смотрел в потолок.
— Ладно, — шептал он. — Ладно. Я не нужен. И ты мне не нужен. Никогда.
---
Коля жил снова в детдоме.Взрослел.
Он не был ни лучшим, ни худшим. Он учился — без удовольствия, но старательно. Не дрался, не хулиганил, не привлекал к себе внимания. Он просто жил. Ждал. Копил внутри себя ту боль, которую никто не видел.
— Коля, почему ты ни с кем не дружишь? — спросила воспитательница.
— Не хочу, — ответил он.
— А с кем хочешь?
— Ни с кем.
Он не врал. Ему не нужны были друзья. Ему нужна была цель.
Фотография лежала под матрасом. Он перечитывал надпись на обороте каждую ночь. «Твой отец — Андрей. Ищи его. Москва, улица Строителей, дом 14, квартира 87».
— Мама, — шептал он, — я его найду. Когда вырасту, найду. И он пожалеет.
В детдоме не верили в его отца.
— Коля, перестань выдумывать, — говорила воспитательница. — Нет у тебя никакого отца. Есть только ты и детдом.
— Есть, — упрямо отвечал Коля.
— Кто тебе сказал?
— Мама.
— Твоя мама умерла. Ты придумал себе отца, чтобы не было так больно.
— Я не придумал. Я его видел.
— Когда?
— Он меня выгнал. Я писал тебе, но ты не поверила.
Воспитательница вздыхала и отставала.
Коля рос. В четырнадцать лет он начал работать — помогал на стройке, грузил продукты в магазине, разгружал вагоны. Деньги прятал в старый носок под матрас. Копил.
— Коля, ты чего такой жадный? — спрашивали ребята.
— Я не жадный, — отвечал он. — Я коплю.
— На что?
— На жизнь.
Он не говорил, что копит на билет в Москву. Не в этот раз. Он подождёт. Вырастет. Станет сильным. Богатым. И тогда…
Он не додумывал эту мысль. Боялся, что она не сбудется.
В шестнадцать лет он ушёл из детдома. Получил комнату в общежитии, устроился на завод. Учился вечером. Спал по четыре часа в сутки.
— Коля, ты себя угробишь, — говорила тётя Зина, его соседка по общежитию.
— Не угроблю, — отвечал он.
— Тебе бы жениться, детей заводить.
— Не хочу.
— Почему?
— Я не умею любить.
Тётя Зина не знала, что ответить..
Коля не врал. Он правда не умел любить. Он не помнил, как это — когда тебя обнимают, когда тебе желают спокойной ночи, когда говорят «я тебя люблю». Мама умерла, когда ему было семь. Отец выгнал его, когда было восемь. Он вырос один. Сам по себе.
Из детдома он вышел в шестнадцать. В кармане — триста рублей, в рюкзаке — смена белья и та самая фотография. Комнату в общежитии дали на окраине — восемь квадратов, облезлые обои, скрипучая кровать, запах чужой жизни, который не выветривался.
Запах был самым тяжёлым.
Коля бросил рюкзак на пол, сел на подоконник, посмотрел в окно. За стеклом — серое небо, грязный двор, редкие прохожие, которые никуда не спешили.
— Здесь я буду жить, — сказал он вслух. — Пока.
---
Устроился на завод. Токарный станок, железная стружка, масляные тряпки. Руки болели по ночам, спина ныла. Но он не жаловался. Кто бы услышал?
— Пацан, ты откуда такой упёртый? — спросил его наставник, дядя Гриша, старый токарь с прокуренными усами и добрыми глазами.
— Из детдома, — ответил Коля, не отрываясь от станка.
— Родители?
— Мама умерла. Отец выгнал.
— А ты не злой?
— А смысл?
Дядя Гриша усмехнулся, хлопнул его по плечу. Оставил после смены — научил ещё паре приёмов, секретов, которые не пишут в инструкциях. Как угол высверлить, чтобы не повело. Как резец править, чтобы не тупился. Как на глаз определить марку стали.
— Запоминай, — говорил дядя Гриша. — В жизни пригодится.
Коля запоминал.
---
Вечерами — вечерняя школа. Класс на десять человек. Такие же, как он — у кого не было денег на дневное отделение, но была голова на плечах.
— Коля, ты чего такой серьёзный? — спросила однажды одноклассница Надя, тоненькая, с косичками и веснушками на носу.
— А какой ещё?
— Можно весёлый.
— Не умею.
— А учись.
Она улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ. Не потому, что не хотел — не умел.
Денег едва хватало. На еду, на комнату, на проезд. Но он откладывал. Медленно, по копейкам.
— Ты что, копишь? — спросил Витька, сосед по общаге, такой же пацан из такой же жизни.
— Коплю.
— На что?
— На своё дело.
Витька засмеялся.
— С нашего дела? Ты видел, сколько мы получаем? На своё дело надо копить лет десять.
— И что? — Коля пожал плечами. — Я подожду.
Он ждал. Копил. Не пил — помнил отца. Не курил — не нравилось. Не гулял с девушками — не умел.
---
В восемнадцать он купил первый станок. Бэушный, ржавый, с перебитым номером. Продавец смотрел на него с подозрением.
— Пацан, а деньги у тебя откуда?
— Заработал.
— Кто ты такой?
— Покупатель.
Продавец хмыкнул, взял деньги, отдал станок.
Станок весил полтонны. Коля не был дураком — нанял двух грузчиков с автопогрузчиком. Отдал половину своих сбережений. Сам толкал сзади, упираясь ногами в скользкий бетон, матерился под нос, но станок заехал в арендованный гараж.
Гараж был холодным. Стены из рифлёного железа, щели, сквозняк. Но станок работал, и это было главное.
— Здравствуй, кормилец, — сказал Коля, погладив ржавый бок.
---
Первые заказы находил через знакомых. Шестерни, втулки, болты — мелочёвка, за которой никто не хотел браться. Он брался.
Делал ночью, после смены. Спал по два-три часа.
— Ты себя угробишь, — сказал Витька, заехав в гараж посмотреть, что затеял сосед.
— Не угроблю.
— А чего ты добиваешься?
— Хочу свой цех.
— А потом?
— А потом — завод.
— Ты ненормальный.
— Может быть.
Витька покачал головой, но через неделю пришёл снова. Принёс бутерброды, помог разгрузить детали, спросил:
— Можно, я у тебя работать буду?
— А ты умеешь?
— Научусь.
— Тогда приходи.
---
Витька был не таким упёртым, как Коля, но ему хотелось вырваться. Он быстро научился работать на станке, брал заказы, вёл переговоры с клиентами.
— Коля, а давай вывеску повесим? — предложил он.
— Какую?
— «Коля и Витька. Металлообработка».
— «Коля и компания», — поправил Коля. — Звучит солиднее.
— А кто «компания»?
— Мы и есть компания.
Вывеску повесили. Железную, крашеную, с кривой буквой «м» в слове «металлообработка». Но она висела и радовала глаз.
---
К двадцати годам у Коли работало пять человек. Место в гараже стало тесным.
Он снял цех — бетонный короб без окон, зато с хорошей крышей. Нашёл первых крупных заказчиков — местный завод, который вечно искал, кому отдать мелочёвку. Делал качественно, в срок, без брака.
— Ты как это делаешь? — спросил главный инженер завода, мужик с тяжёлым взглядом и портфелем под мышкой.
— Руками, — ответил Коля.
— Руками так не делают.
— Значит, умею.
Инженер хмыкнул, протянул новый контракт. На год. С предоплатой.
---
В двадцать три года у Коли работало двадцать человек. Появились свой бухгалтер, свой юрист, свой водитель. Он купил первую машину — старенькую «шестёрку», на которой гонял по городу, договариваясь о новых контрактах.
— Колян, ты крут, — сказал Витька, глядя, как он паркуется у цеха.
— Не крут. Просто работаю.
— Ты всегда так мало о себе думаешь?
— Я о себе думаю. Я о себе каждый день думаю. Но не вслух.
В двадцать пять у него был небольшой бизнес. Маленький, но устойчивый. Цех на тридцать человек, постоянные заказы, солидный счёт в банке.
Можно было купить нормальную еду, нормальную одежду, нормальную квартиру. Не общагу — квартиру. Двухкомнатную, с нормальным ремонтом, с видом на парк, а не на помойку.
Коля переехал.
Но старый рюкзак с фотографией перевёз с собой. Фотография лежала в сейфе. Он не смотрел на неё годами. Но выбросить не мог.
---
В тридцать лет у него был большой бизнес.
Три цеха, склад, офис в центре, импортное оборудование, постоянные заказчики из других городов. Люди, которые работали на него, не знали, откуда он взялся. Им было всё равно. Он платил вовремя, не унижал, не обманывал.
— Коля, а почему ты не женишься? — спросила секретарша, пожилая женщина с добрыми глазами.
— Некогда.
— Надо. Жена — это опора.
— Я сам себе опора.
— Это плохо.
— А я не жалуюсь.
Он не врал. Он не умел жаловаться. Не умел просить о помощи. Не умел доверять. Каждый сам за себя — этот закон он выучил в восемь лет, когда дверь перед носом закрылась.
---
В тридцать пять он стал олигархом.
Не тем, который мелькает по телевизору и дарит любовницам бриллианты. Другим. Закрытым, непубличным, невидимым для обычных людей.
У него были заводы. Пять заводов в разных городах. Рабочие — в белых касках, с синими спецовками, в три смены. Цеха, где пахло металлом и потом. Конвейеры, которые двигались ровно, без остановки.
У него были газеты. Не жёлтые — серьёзные, с колонками цифр и графиками. Их читали бизнесмены, чиновники, конкуренты. Никто не знал, что за ними стоит один парень из детдома.
У него были пароходы. Точнее — судоходная компания, которую он купил, когда она почти разорилась. Грузовые баржи, морские контейнеровозы, портовые склады. Говорили, он поднял её за два года.
Были и отели. И торговые центры. И земля — гектары, о которых он иногда сам забывал.
Но он не хвастался. Не любил интервью — журналисты выматывали своими дурацкими вопросами: «Как вы начинали?», «О чём вы мечтали в детстве?», «Кто был вашим вдохновителем?». Он не отвечал. Платил штрафы за отказы и молчал.
Не ходил по телевизору. Один раз его пригласили на ток-шоу — он посмотрел на ведущего, на скандальных гостей, на публику, которая аплодировала каждому громкому слову. Сказал: «Нет». И больше никогда не получал приглашений.
Он работал. Строил. Создавал.
Не для кого-то — для себя. Чтобы доказать себе, что он может. Что тот мальчик, которого выгнали в восемь лет, не сломался. Что он не нуждается ни в чьей помощи. Что он сам. Сам по себе.
---
Особняк он построил за городом, на берегу реки. Двухэтажный, с колоннами, с дорогим ремонтом, но внутри — пустота. Пустые комнаты, пустые коридоры, пустые стены.
— Коля, а чего у тебя гостей нет? — спросил Витька, заехав на огонёк. Он так и остался с ним — верным, преданным, единственным, кого Коля почти называл другом.
— Я не люблю гостей.
— А семья? Жена, дети?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не умею любить.
Витька посмотрел на него долго, пристально.
— А может, ты просто боишься?
— Может, — ответил Коля. — И что?
Витька не знал, что сказать. Он ушёл. Коля остался один.
---
Охрана у ворот была круглосуточная. Сторожа, камеры, сигнализация. Не потому, что он боялся воров. Потому что он привык. Привык, что мир опасен. Что люди могут предать. Что дверь могут предать прямо перед твоим носом в любую секунду.
Он часто засиживался на крыльце по ночам. Смотрел на звёзды, пил виски, думал о прошлом. О маме, которая улыбалась даже тогда, когда было больно. Об отце, который выгнал его и даже не оглянулся. О детдоме, о тёте Клаве, которая плакала на похоронах. О дяде Грише, который учил его ремеслу.
— Мама, — шептал он. — Я сделал это. Я стал кем-то. Я выбился. Ты хотела бы гордиться мной?
Звёзды молчали. Они не умели говорить.
Он не пил много — помнил, что вроде пил отец. Мать говорила. Не курил — не нравилось. Не приводил женщин — не доверял.
Он жил в своём особняке, как в крепости, и не пускал внутрь никого.
Кроме одного.
Фотография.
Она лежала в сейфе, в спальне, под стопкой документов. Иногда, по ночам, когда не спалось, он доставал её, смотрел на маму, на её живот, на чужую руку на её плече. Переворачивал. Надпись почти стёрлась, но он помнил её наизусть.
«Твой отец — Андрей. Ищи его. Москва, улица Строителей, дом 14, квартира 87».
— Я нашёл, мама, — шептал он. — И выгнал. Как он меня.
Он убирал фотографию, закрывал сейф и гасил свет.
И не забывал.
Ничего не забывал.
Коля был детдомовцем, а стал олигархом..
И не забывал про маму, и отца.
Фотография всё ещё была у него. Старая, потрёпанная, выцветшая. Он перевёз её из детдома в общагу, из общаги в квартиру, из квартиры в особняк. Она лежала в сейфе.
Иногда, по ночам, он доставал её, смотрел на маму — молодую, красивую, с большим животом. Смотрел на надпись на обороте. И думал.
— Мама, — шептал он. — Я всё помню. Я ничего не забыл.
---
Особняк стоял на окраине города, за высоким забором, под охраной.
Коля жил один. Не потому, что не мог найти женщину — они сами вешались ему на шею. Не потому, что не мог завести детей — он боялся. Боялся стать таким, как его отец. Боялся выгнать собственного сына за дверь.
Поэтому он не заводил семью. Жил один, работал, строил планы и никого не подпускал близко.
Однажды утром в кабинет вошёл начальник охраны, Петрович.
— Николай Андреевич, там у ворот человек пришёл.
— Кто? — спросил Коля, не поднимая головы от бумаг.
— Говорит, он ваш отец. Бомж. Грязный, пьяный, воняет. Назвал ваше имя и адрес.
Коля поднял голову.
— Как его зовут?
— Андрей Петрович. Мы проверили паспорт. Прописан был раньше в Москве, на улице Строителей, дом 14, квартира 87.
Коля отложил ручку. Встал.
— Он сказал что-нибудь ещё?
— Сказал, что умирает. Что ему некуда идти. Просит вас принять.
Коля усмехнулся.
— Вот как.
Петрович ждал.
— Что прикажете делать, Николай Андреевич?
Коля молчал. Перед его глазами стояла дверь квартиры 87. Запах дорогого табака. Бокал вина. Усмешка.
— «Я не просил её рожать. Ты мне не нужен», — сказал Коля вслух.
— Что? — не понял Петрович.
— Ничего. Идите.
Петрович вышел.
Коля остался один. Он подошёл к сейфу, открыл его, достал старую фотографию. Посмотрел на маму. Надпись на обороте стёрлась, но он помнил её наизусть.
— «Твой отец — Андрей. Ищи его», — прошептал он. — Я нашёл, мама. Он пришёл сам.
Он спрятал фотографию, надел пальто и вышел на улицу.
У ворот стоял старик.
Грязный, седой, в рваном пальто. Он дрожал. Не от холода — от страха.
Коля подошёл, остановился в двух шагах.
— Ты кто? — спросил он.
Старик поднял голову. В глазах его мелькнула надежда.
— Коля, это я, твой отец...
— Как тебя зовут?
— Андрей. Андрей Петрович.
— Сколько тебе лет?
— Семьдесят.
— Где ты живёшь?
— Нигде. На улице.
— Работаешь?
— Нет. Я болен. Рак. Мне недолго осталось.
Коля кивнул.
— Помнишь, как я пришёл к тебе? — спросил он. — Мне было восемь лет. Я приехал из детдома. Пешком. Через полстраны.
Старик заплакал.
— Коля, я был молодой, глупый...
— Ты был взрослым. Тебе было тридцать пять. Не молодой. Не глупый. Ты просто был сволочью.
— Коля...
— Не называй меня так.
Старик замолчал.
Коля смотрел на него долго, пристально. Смотрел на его грязное пальто, на его дрожащие руки, на его лицо, изъеденное болезнью и годами.
— Ты помнишь, что ты мне сказал? — спросил он.
— Прости, — прошептал старик. — Я не помню...
— Я помню. — Коля наклонился к нему. — «Я не просил её рожать. Ты мне не нужен». А потом закрыл дверь.
Старик плакал.
— Коля, я умоляю...
— Ты умоляешь?
— Дай мне переночевать. Дай поесть. Я умираю.
Коля выпрямился.
— Ты умираешь, — повторил он.
— Да.
— А мне было восемь. Я тоже умирал. На вокзале. Голодный. Один. Ты знал? Ты знал, что я там сижу?
Старик молчал.
— Ты знал, — сказал Коля. — Тебе сказали. Женщина, которая была с тобой, сказала: «С ума сходят люди». А ты засмеялся. Ты засмеялся, представляешь? Твой сын сидит на вокзале, а ты смеёшься.
— Коля, прости...
— Поздно. — Коля повернулся к охране. — Охрана!
Подбежали двое.
— Николай Андреевич?
— Гоните его взашей.
— Но он же старый...
— Я сказал — гоните.
Старика подхватили под руки.
— Коля! — закричал он. — Коля, не надо! Я отец!
— Ты никто, — сказал Коля. — Ты мне не отец. Ты мне никто. Я не просил тебя рожать. Понял? Не просил. Ты мне не нужен.
Он отвернулся и пошёл к дому.
За спиной слышались крики старика, которого волокли к воротам.
— Коля! Вернись! Коля!
Коля не обернулся.
Он вошёл в дом, закрыл дверь, прошёл в кабинет, сел в кресло.
Руки дрожали.
Он достал фотографию, посмотрел на маму.
— Мама, — сказал он. — Я выгнал его. Как он меня. Ты бы хотела этого?
Фотография молчала.
Коля спрятал её обратно в сейф, закрыл, повернул ключ.
За окном светало.
---
Коля не спал всю ночь.
Он сидел в кресле, смотрел в потолок и думал. Думал о маме, о детдоме, о вокзале, о двери, которая закрылась перед его носом. И о старике, которого он выгнал.
— Правильно сделал, — сказал он вслух. — Он меня выгнал. Я его выгнал. Всё честно.
Но внутри было пусто. И тошно.
Утром позвонил Петрович.
— Николай Андреевич, тот старик... он не ушёл. Сидит у ворот, плачет. Сторож говорит, всю ночь просидел.
— Не открывать.
— Он замёрзнет.
— Не мои проблемы.
— Николай Андреевич, ему бы в больницу. Он же больной.
— Пусть идёт в больницу.
— Он не дойдёт.
— Тогда пусть ползёт.
Коля бросил трубку.
Через час позвонил врач.
— Николай Андреевич, ваш отец в реанимации.
— Какой ещё отец? — спросил Коля.
— Андрей Петрович. Его привезла скорая с ваших ворот. Обморожение, истощение, рак лёгких. Ему нужна операция. Нужно ваше согласие.
— Почему моё?
— Он назвал ваш адрес. Сказал, что вы его сын.
Коля молчал.
— Николай Андреевич?
— Делайте операцию. Я оплачу.
— Вы приедете?
— Нет.
Коля положил трубку.
Весь день он не находил себе места. Ходил по кабинету, смотрел в окно, пил кофе, который остывал. Достал фотографию, посмотрел на неё, спрятал.
— Мама, — сказал он. — Что мне делать?
Фотография молчала.
Вечером он сел в машину и поехал в больницу.
---
Реанимация пахла лекарствами и смертью.
Коля прошёл по коридору, остановился у палаты. За дверью лежал старик. Тот самый, который выгнал его тридцать лет назад. Тот самый, которого он выгнал сегодня.
Врач встретил его в коридоре.
— Операция прошла успешно. Он жив. Но он слаб. Ему нужен покой.
— Я не надолго, — сказал Коля.
Он вошёл.
Старик лежал на койке, бледный, худой, с капельницами. Глаза его были закрыты. Услышав шаги, он открыл их.
— Коля, — прошептал он. — Ты пришёл.
— Пришёл.
— Я думал, ты не придёшь.
— Я пришёл не для тебя. Я для себя.
— Коля, я хочу попросить у тебя прощения.
— Прощения? — Коля усмехнулся. — Ты меня выгнал. Мне было восемь лет. Я пришёл к тебе пешком через всю страну. А ты сказал: «Я не просил её рожать. Ты мне не нужен».
— Я был дураком.
— Был. И остался.
Старик заплакал.
— Коля, я умру скоро.
— Знаю.
— Ты можешь простить меня?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не за что. Ты не был моим отцом. Ты был чужим человеком, который меня выгнал.
— Я твой отец.
— Нет, — Коля наклонился к нему. — Ты никто. Ты просто мужик, который сделал маме ребёнка и забыл о нём. Я вырос без тебя. Я стал кем-то без тебя. Ты мне не нужен. Ты никогда мне не был нужен.
— Ты меня ненавидишь?
— Нет. Я тебя презираю.
Старик закрыл глаза.
Коля стоял у кровати, смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни жалости, ни гнева, ни боли. Только пустоту.
— Вот и всё, — сказал Коля. — Ты искал меня, когда тебе стало плохо. А я искал тебя, когда было плохо мне. Ты выгнал меня. Я выгнал тебя. Теперь мы квиты.
— Коля...
— Я не просил тебя рожать. Помнишь? Ты мне это сказал. Теперь я скажу тебе. Я не просил тебя рожать. Ты мне не нужен. И никогда не был нужен.
Он повернулся и вышел.
В коридоре его ждал врач.
— Николай Андреевич, он не жилец. День, два, неделя. Кто будет его хоронить?
— Государство, — сказал Коля. — Он никому не нужен. Как и я когда-то.
Он ушёл.
Через три дня старик умер.
Коля не пришёл на похороны. Он сидел дома, смотрел на фотографию. На маму. На себя, которого она носила под сердцем.
— Мама, — сказал он. — Он умер. Я его не простил. Я не смог.
Фотография молчала.
— Но я не жалею. Он меня выгнал. Я его выгнал. Всё честно.
Он спрятал фотографию, закрыл сейф и вышел на улицу.
Смотрел на небо. Думал о том, что в жизни есть вещи, которые не исправить. И люди, которые не заслуживают прощения.
— Я не просил её рожать, — прошептал он. — Ты мне не нужен.
Ветер подул. Сухие листья закружились в воздухе.
Коля повернулся и пошёл в дом. Один. Как всегда
Конец