Муж уезжал в командировку на три недели. Последний раз это было в феврале — тогда я тоже осталась одна с кошкой Масей и горой невыглаженного белья. Но в этот раз я твёрдо решила не сидеть сложа руки.
В пятницу вечером, когда Женька ушла к подруге, я надела старые треники, повязала волосы полотенцем и начала с кладовки. Там у нас хранится всё, чему нет места в квартире, но и выбросить жалко: старые лыжи, коробки от техники, чемодан с вещами, которые «ещё пригодятся». Я давно собиралась туда добраться, но всё откладывала.
Достала стремянку, залезла на верхнюю полку — туда, куда и не заглядывала, наверное, года три. Смахнула пыль. Там стояли коробки с Новым годом, пакет с зимними шапками и... что-то завёрнутое в полиэтилен, перетянутое скотчем.
Я потянула это на себя. Тяжёлое. Размером с обувную коробку.
— Мась, ты знаешь, что это? — спросила я кошку, которая сидела внизу и смотрела на меня с подозрением.
Маська зевнула и отвернулась.
Я спустилась, поставила пакет на кухонный стол. Села. Почему-то не спешила открывать. Было что-то в этом молчании — плотном, запечатанном — что останавливало руки.
«Ерунда», — сказала я себе вслух. — «Наверное, Серёжа старые инструменты убрал».
Разрезала скотч ножницами.
Внутри была коробка из-под ботинок. «Ecco», 43-й размер. Размер Серёжи.
Я открыла крышку.
Там лежали письма. Самые настоящие, бумажные. Перевязанные синей атласной лентой. Штук двадцать, наверное. С конвертами.
Я взяла верхний. Конверт без марки, без обратного адреса. Просто — «Серёже». И почерк незнакомый. Женский.
Руки стали холодными. Сердце — как-то странно, как будто пропустило удар.
«Не читай», — сказала я себе.
И тут же открыла.
---
«Серёжа, я знаю, что ты попросил больше не писать. Но я не могу. Ты понимаешь — не могу. То, что было между нами — это не просто... это было настоящим. Хотя бы для меня. Я не прошу тебя ничего менять. Просто хочу, чтобы ты знал: я думаю о тебе каждый день. Каждый. Твоя Н.»
Дата на конверте — шесть лет назад.
Я положила письмо обратно. Очень аккуратно. Как будто это была хрупкая вещь.
Потом встала. Дошла до раковины. Открыла воду холодную. Подержала руки под струёй.
«Шесть лет назад», — повторила я про себя.
Шесть лет назад мы уже были женаты. Женьке было четыре года. Мы только что переехали в эту квартиру. Серёжа тогда много работал, часто задерживался. Я не спрашивала — думала, ну работа, ну устаёт.
Я вернулась к столу. Взяла ещё одно письмо.
«Серёженька, я сегодня проходила мимо того кафе, где мы были в марте. Помнишь, ты заказал два капучино и один выпил сам, потому что я опоздала на полчаса? Смеялся ещё. Господи, как я скучаю по твоему смеху...»
Март. Значит, это продолжалось. Не один раз — продолжалось.
Я считала письма. Двадцать три конверта. Крайние даты — семь лет назад и... пять с половиной.
Полтора года.
Я сидела на кухне в старых трениках с полотенцем на голове и думала о том, что последние семь лет я считала себя счастливой замужней женщиной. Что мы ссорились из-за ерунды — кто вынесет мусор, куда ехать в отпуск. Что я иногда злилась на Серёжу за то, что он забывает купить хлеб. Что я любила его — спокойно, привычно, как любят человека, с которым прожито столько лет.
А он хранил эти письма.
Зачем? Вот чего я не понимала — зачем хранить? Если это было давно и прошло — зачем?
Маська запрыгнула на стол, понюхала коробку и уставилась на меня жёлтыми глазами.
— Не смотри так, — сказала я ей.
Голос был ровный. Я удивилась.
Позвонить Серёже? Он сейчас в Новосибирске, вернётся в воскресенье. Что я скажу? «Привет, я нашла двадцать три письма, объясни»? Прямо сейчас, в пятницу вечером, за тысячу километров?
Я убрала письма обратно в коробку. Закрыла крышку.
Потом долго сидела и смотрела в стену.
---
Женька вернулась около десяти. Влетела в прихожую шумная, с рюкзаком набок, от неё пахло чипсами и чужими духами — видимо, у подруги мама пользуется чем-то сладким.
— Мам, ты уборку делала? — она заглянула на кухню. — А почему коробка на столе?
— Нашла в кладовке. Папины вещи.
— А-а. — Женька потеряла интерес. — Есть что поесть?
— Суп в кастрюле.
— Суп... — она скривилась, но пошла греть.
Я смотрела на неё — на затылок, на тонкую шею, на то, как она неловко снимает крышку с кастрюли — и думала: «Ей пятнадцать. Когда это всё происходило, ей было девять-десять. Она тогда ещё боялась темноты и просила оставлять ночник».
— Мам, ты чего молчишь?
— Устала. Уборка.
— Ну ты сама захотела.
— Сама.
Ночью я не спала. Лежала и думала — вот так думаешь, что знаешь человека. Семнадцать лет вместе, из них четырнадцать в браке. Знаешь, как он пьёт кофе (без сахара, но с молоком), как храпит когда простужен, как злится когда опаздывает на встречу — молча, но желваки ходят. Знаешь его маму, его друзей, его старые обиды.
И не знаешь ничего.
В три ночи я встала, налила себе воды, снова открыла коробку.
Перечитала несколько писем. «Н.» — только эта буква. Ни полного имени, ни намёка кто это. Писала красиво — не вычурно, а именно красиво, как пишут люди с хорошим образованием. Умно писала. Не истерично. Только в последнем письме — том, которое оказалось крайним по дате — было что-то похожее на отчаяние:
«Я понимаю, что ты выбрал. Я уважаю это. Но ты должен знать, что для меня это не просто страница, которую перевернули. Это была жизнь. Прощай».
Прощай.
Значит, она отпустила. Или он попросил её уйти. Пять с половиной лет назад.
Я положила письмо, закрыла коробку, завернула в полиэтилен. Отнесла обратно в кладовку. Поставила на место.
---
Суббота прошла как в тумане. Женька уехала на занятия, я домыла полы, сходила в магазин, сварила борщ. Обычный день.
Вечером позвонил Серёжа.
— Привет. Как вы там?
— Нормально. Уборку делаю.
— О, наконец-то. Ты давно собиралась.
— Давно.
— Жень как?
— На занятиях была, сейчас дома. Уроки делает.
— Хорошо. — Пауза. — Ты как? Голос какой-то...
— Просто устала. Кладовку разбирала.
— Там завал, наверное.
— Да. Много всего нашла.
Я не знаю, почему сказала это. Просто — сказала. Тихо, без выражения.
Пауза на его конце стала другой. Чуть длиннее.
— Много всего — это как?
— Коробки. Шапки зимние. Новогодние игрушки.
— А-а.
— И твои вещи нашла. Старые.
Молчание.
— Серёжа.
— Да.
— Ты в воскресенье во сколько прилетаешь?
— В шестнадцать сорок. Ты встретишь?
— Встречу.
— Оль... — он помолчал. — Я... скоро буду. Поговорим.
Значит, понял. Значит, знает, о чём.
— Хорошо, — сказала я. — Поговорим.
Положила трубку. Посмотрела в окно. За окном был обычный городской вечер — фонари, машины, чужие окна со светом.
Маська пришла, потёрлась о ногу.
Я подняла её, прижала к себе. Она заурчала — сразу, охотно, как будто только этого и ждала.
---
В воскресенье утром я проснулась рано. Сварила кофе, вышла на балкон. Было прохладно — не по-летнему, напоследок перед теплом.
Я думала о том, что сейчас главный вопрос не «было» или «не было». Это было — вот двадцать три письма. Полтора года. Это было.
Главный вопрос — другой.
Что теперь?
Я не знала ответа. И это, как ни странно, меня не пугало. Я не чувствовала ни ярости, ни желания рвать и метать. Было что-то другое — тихое, серьёзное. Как будто я стояла перед чем-то большим, и нужно было сначала понять, что именно это такое, — а потом уже решать.
Шесть лет назад это закончилось. Он остался. Она написала «прощай».
Он мог не хранить эти письма. Мог сжечь, выбросить, удалить — если бы это был просто мусор прошлого. Но хранил. На верхней полке, в коробке из-под ботинок, завёрнутые в полиэтилен.
Зачем — вот что мне нужно было понять.
Женька вышла на балкон в пижаме, щурясь на свет.
— Мам, папа сегодня прилетает?
— Да. В половину пятого будем дома.
— Супер. — Она зевнула. — Он обещал мне привезти шоколад тот, новосибирский.
— Помню.
— Ты завтракала?
— Нет ещё.
— Давай омлет сделаем?
Я посмотрела на неё. Пятнадцать лет, растрёпанная, тёплая со сна, с серьёзным лицом — она всегда делала такое лицо, когда предлагала что-то бытовое, как будто это переговоры.
— Давай, — сказала я.
Мы пошли на кухню. Женька деловито достала яйца, я поставила сковородку. Мы не разговаривали — просто делали омлет, как делали это сто раз до этого.
И я думала: вот это тоже жизнь. Вот этот омлет, и эта девочка, и эта квартира — всё это тоже настоящее. Не меньше настоящее, чем те письма.
---
В аэропорту я увидела его сразу — он шёл с небольшой дорожной сумкой, немного усталый, в том сером пуловере, который я терпеть не могу. Я тысячу раз говорила, что он его старит. Он всё равно надевал.
Мы встретились взглядами ещё на расстоянии.
Он подошёл. Остановился в метре от меня.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Пауза. Не неловкая — нет. Серьёзная.
— Женька не приехала?
— Осталась дома. У неё занятия онлайн были.
— Понятно.
Мы пошли к машине рядом, но не вместе — вот как я бы это описала. Не касаясь.
В машине он положил сумку на заднее сиденье, застегнул ремень. Я завела двигатель. Не ехала.
— Оля.
— Подожди, — сказала я. — Дай мне сказать.
Он замолчал.
— Я нашла письма. Я их прочитала — не все, но несколько. Я знаю, что это было шесть лет назад. Я знаю, что это закончилось.
Он смотрел прямо перед собой.
— Я не знаю ещё, что я думаю об этом. Мне нужно время. Но я хочу, чтобы ты мне объяснил — не оправдывался, не просил прощения сейчас — просто объяснил. Почему ты их хранил.
Долгое молчание.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Честно. Я думал, что... Что если выброшу — это как будто не было. А оно было. Я не хотел делать вид, что не было.
— Понятно, — сказала я.
— Оля, я...
— Не сейчас, — попросила я. — Приедем домой, поужинаем. Женьке шоколад отдашь. А потом — поговорим. Нормально. Без спешки.
Он посмотрел на меня.
— Ты очень спокойная.
— Я не спокойная, — сказала я. — Я просто не знаю пока, что чувствую. Это не одно и то же.
Я тронула машину.
За окном был обычный воскресный город. Люди шли по своим делам. Жили свои жизни.
Я везла домой мужа, которого знала семнадцать лет и, выходит, не знала совсем.
Или знала — но не полностью. Как знают человека всегда: не целиком, а только ту часть, которую он тебе показывает.
И вот теперь я увидела ещё одну часть.
Что с этим делать — я ещё не решила.
Но я везла его домой. И это, наверное, что-то значило.
Маська встретит нас в прихожей. Женька выйдет с телефоном в руке, скажет «пап, ты привёз?». Будет ужин, будет разговор — трудный, честный, такой, какого у нас, наверное, давно не было.
Я не знала, чем он закончится.
Но я была готова его начать.
---
Разговор случился уже ближе к полуночи.
Женька поела, повозилась с шоколадом — он привёз тот самый, «Алёнка» с орехами, которую она зачем-то обожает, хотя уже не маленькая, — и ушла к себе. Закрыла дверь. Мы слышали, как она включила что-то в наушниках: тихий ритмичный звук сквозь стену.
Серёжа убрал со стола. Я помыла посуду. Мы двигались по кухне как обычно — привычно, не мешая друг другу. Столько лет, что уже знаешь, куда встать, чтобы не столкнуться.
Потом он сел. Я налила себе чай. Поставила кружку на стол. Тоже села.
— Ну, — сказала я.
Он долго молчал. Не потому что не хотел говорить — я видела, что он собирается. Просто искал, с чего начать.
— Её звали Надя, — сказал он наконец. — Надежда. Мы познакомились на конференции в Москве. В две тысячи... семнадцатом, наверное. Нет, в шестнадцатом. Осенью.
Две тысячи шестнадцатый. Женьке было пять. Мы тогда поругались из-за отпуска — я хотела к морю, он хотел на дачу к родителям. В итоге никуда не поехали.
— Я не буду говорить, что это случайно получилось, — продолжил он. — Не случайно. Я понимал, что делаю.
— Долго?
— Полтора года.
— Я знаю. По датам посчитала.
Он кивнул.
— Почему закончил?
Он потёр лицо ладонью. Жест, который я знала — когда ему трудно.
— Она хотела, чтобы я ушёл от тебя. Не сразу сказала — месяцев через восемь, наверное. Сначала говорила, что понимает, что всё сложно. Потом — что не может так больше. Что хочет нормальную жизнь.
— И?
— И я понял, что не уйду. — Он посмотрел на меня. — Не потому что боялся или потому что удобно. А потому что... здесь была жизнь. Настоящая. Женька, ты, этот вот стол, — он чуть кивнул на кухонный стол, — всё. Я не хотел это терять.
— Но продолжал ещё полгода после этого разговора.
— Да. Не мог сразу. — Пауза. — Это звучит как отговорка, я понимаю.
— Звучит как правда, — сказала я. — Неприятная, но правда.
Он поднял на меня взгляд — как будто не ожидал такого ответа.
— Оля...
— Подожди. — Я подержала кружку в руках, согревая ладони. — Я хочу понять одну вещь. Ты хранил эти письма. Семь лет. Почему?
Молчание.
— Я уже сказал в машине.
— Ты сказал, что не хотел делать вид, что этого не было. Но это не всё, мне кажется.
Он смотрел в стол.
— Наверное, — сказал он медленно, — я думал, что если выброшу — предам её. Её память о нас, что ли. Она была живым человеком. Со своими... — Он остановился. — Это не значит, что я до сих пор её люблю, — быстро добавил он. — Не люблю. Но она существовала. И то, что было — оно тоже существовало. Выбросить, как мусор — я не мог.
Я думала об этом.
— Это честно, — сказала я наконец. — Не то, что ты делал. Но то, что сейчас говоришь — честно.
— Оля, я не знаю, чего ты хочешь от меня сейчас. Я могу объяснять, могу просить прощения. Могу — не знаю — всё что угодно.
— Я хочу одного, — сказала я. — Чтобы ты понял, что я не собираюсь делать вид, что знаю, как к этому относиться. Я не знаю. Это было шесть лет назад. Ты остался. Мы прожили с тех пор ещё шесть лет — нормально прожили, мне казалось. Но то, что я нашла эти письма, и то, что ты их хранил — это теперь вот здесь, — я постучала пальцем по столу, — и никуда не денется.
— Я понимаю.
— Я не знаю, сколько мне понадобится времени. Может, много. Может, всё будет не так, как раньше.
— Я понимаю, — повторил он.
— И мне нужно, чтобы ты не пытался ускорить это. Не говорил «ну всё, поговорили, давай дальше». Мне нужно — идти в своём темпе.
Он смотрел на меня.
— Ты удивительная, — сказал он тихо. — Я бы на твоём месте...
— Ты не на моём месте, — перебила я. — Поэтому не надо говорить, что бы ты делал.
Он закрыл рот.
— Извини, — сказал он.
— Всё нормально.
Мы ещё немного посидели. За стеной у Женьки всё так же тихо гудела музыка. Маська пришла, потёрлась о ножку стула, забралась на своё любимое место на подоконнике.
— Серёжа.
— Да.
— Она — Надя — она счастлива сейчас? Ты знаешь?
Он немного удивился вопросу.
— Не знаю. Мы не общаемся с тех пор. Совсем.
— Хорошо бы, — сказала я. — Если человек через такое прошёл — хорошо бы, чтобы у него всё было нормально.
Он долго смотрел на меня.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — сказала я. — Я злюсь на неё — было бы странно не злиться. Но она хотела нормальную жизнь. Она имела право хотеть.
Он ничего не ответил. Просто кивнул.
---
Спать мы разошлись, не решив ничего — потому что и нечего было решать прямо сейчас. Я легла, он лёг рядом. Как обычно, только с расстоянием, которого раньше не было.
Я смотрела в потолок.
Семнадцать лет. Из них четырнадцать в браке. Из них полтора года — вот это. И ещё пять с половиной — когда это уже было в прошлом, но я не знала.
Сколько всего я не знаю о людях, которых люблю?
Женька — вот она за стеной. Пятнадцать лет. Уже свои тайны, своя жизнь, которую она мне не показывает. Это нормально. Это правильно. Но я тоже не знаю её целиком.
Никто никого не знает целиком. Мы знаем то, что нам показывают. И то, что замечаем сами. И строим из этого образ — и думаем, что это человек.
А человек — он больше любого образа.
— Оля, — тихо позвал Серёжа.
— Сплю, — сказала я.
Пауза.
— Нет, не спишь.
— Нет, не сплю.
— Я рад, что ты меня встретила.
Я не ответила сразу.
— Я тоже рада, — сказала я наконец. — Но не потому что ты думаешь. Не потому что всё хорошо. А потому что... если ты завтра исчезнешь из моей жизни — у меня всё равно останется то, что было. Я не хочу его терять. Даже если я злюсь.
— Ты злишься?
— Да. Тихо. Но злюсь.
— Это правильно, — сказал он.
— Я знаю, — сказала я.
Темнота. Маська на подоконнике. За окном — редкие машины, ночной город.
— Серёжа.
— Да.
— Письма я не выброшу. Это не моё решение.
— Я сам выброшу.
— Или не выбросишь. Сам решай.
Долгое молчание.
— Выброшу, — сказал он наконец. — Давно надо было.
Может быть. Может быть, нет. Я уже говорила — это не моё решение. Я высказала то, что нашла. Он сделает то, что считает нужным.
А я буду делать то, что считаю нужным.
Жить, разбираться, злиться иногда, иногда — нет. Смотреть на мужа, которого не знаю до конца, и думать: вот, значит, ты такой. Сложнее, чем я думала. Хуже в чём-то. И всё равно — мой.
Я закрыла глаза.
Завтра — понедельник. Женьке в школу. Мне — дедлайн по одному проекту, который я откладываю уже неделю. Кошке — плановый осмотр у ветеринара, уже записана.
Жизнь не делает паузу, когда ты находишь то, что переворачивает всё с ног на голову.
Она просто идёт. И ты — идёшь с ней.
Я заснула.
---
Утро понедельника пришло с дождём.
Я встала в половину седьмого — раньше будильника. Так бывает, когда голова работает даже во сне: вроде бы и спала, а вроде бы и нет, и просыпаешься уже готовая, уже собранная.
Серёжа ещё спал. Я тихо оделась в ванной, чтобы не будить, и пошла на кухню.
Поставила чайник. Достала хлеб. Открыла холодильник — яйца, масло, остатки вчерашнего борща.
Маська пришла сразу, как только я появилась на кухне, — она всегда так делает, как будто дежурит. Я насыпала ей корма, почесала за ухом.
— Ну и как тебе выходные? — спросила я её.
Маська уткнулась в миску.
— Правильно, — сказала я. — Ешь.
В семь я разбудила Женьку. Это всегда отдельная история: первый раз она не слышит, второй раз говорит «уже встаю», третий раз — только тогда действительно встаёт. Так и сейчас.
— Мам, ещё пять минут.
— Вставай, через сорок минут выходить.
— Я быстро.
— Ты говоришь «быстро» уже три года, и каждый раз мы почти опаздываем.
— Ну мааам.
— Встаю, — сказала я её голосом и пошла обратно на кухню.
Когда Женька наконец вышла — причёсанная, в школьной форме, с рюкзаком, который вечно перекошен на одну сторону, — я уже поставила на стол тарелку с яичницей и стакан сока.
— О, — сказала она с искренним удивлением, как будто яичница на завтрак была чем-то экстраординарным.
— Садись, ешь быстро.
— Папа встал?
— Нет. Он вчера поздно прилетел, пусть поспит.
— Ему на работу сегодня?
— Нет, он взял отгул. Садись.
Женька ела быстро — она вообще ест быстро, это не от меня, это от Серёжи. Смотрела в телефон. Я не стала делать замечание: утро понедельника — не время для педагогики.
— Мам, — сказала она вдруг, не отрываясь от экрана.
— Что?
— У вас всё нормально? Ты вчера какая-то была.
Я немного помолчала.
— Нормально. Устала после уборки.
Она подняла взгляд. Посмотрела на меня — внимательно, по-взрослому как-то. Пятнадцать лет, а иногда смотрит так, что думаешь: она давно уже всё понимает, просто делает вид, что нет.
— Точно? — спросила она.
— Точно, — сказала я. — Ешь, а то опоздаешь.
Она вернулась к тарелке. Не стала настаивать. Умная девочка — знает, когда не надо.
В семь сорок я проводила её до двери.
— Пока, мам.
— Пока. Телефон не забыла?
— Нет.
— Ключи?
— Да.
— Хорошо учись.
— Буду стараться, — сказала она с интонацией, в которой было ровно столько иронии, сколько нужно, чтобы это было смешно, а не грубо.
Я закрыла за ней дверь.
Квартира стала тихой.
Я вернулась на кухню, налила себе кофе — уже второй за утро — и села к окну. Дождь шёл ровно, без порывов. По стеклу текли дорожки воды, за ними — мокрая улица, прохожие с зонтами.
Через двадцать минут вышел Серёжа. Небритый, в домашних штанах, с помятым после сна лицом.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
— Женька ушла?
— Да.
Он налил себе кофе. Сел напротив. Посмотрел в окно.
— Дождь, — сказал он.
— Дождь, — согласилась я.
Помолчали.
— Я сегодня позвоню Наде, — сказал он вдруг. — Чтобы ты знала.
Я обернулась.
— Зачем?
— Попрощаться нормально. Мы тогда как-то... она написала «прощай», я не ответил. Я думаю, это правильно — сказать человеку нормально.
Я смотрела на него.
— Ты уверен, что это нужно?
— Не уверен. Но, мне кажется, да.
— Это твоё дело, — сказала я. — Только скажи мне потом.
Он кивнул.
— Скажу.
Снова тишина. Дождь.
— Серёжа.
— Да.
— Ты не должен мне ничего объяснять про письма. Я поняла.
Он посмотрел на меня.
— Оля, я хочу объяснить.
— Я слушаю.
— Я их хранил... — Он помолчал, подбирая слова. — Я их хранил, потому что боялся. Не её — себя. Боялся, что если выброшу, буду думать, что я такой человек, который может вот так — жить с ошибкой, как будто её нет. Я не хотел быть таким человеком.
— Но ты именно так и жил, — сказала я тихо. — Шесть лет. Со мной, не говоря мне.
— Знаю, — сказал он. — Это противоречие. Я его и сам не понимаю до конца.
— Я понимаю, — сказала я. — Люди всегда противоречивы. Ты хотел помнить, но не хотел говорить. Это не особенный грех. Это просто — человеческое.
Он смотрел на меня долго.
— Откуда ты такая взялась, — сказал он не вопросом, а так — просто.
— Я такая всегда была, — сказала я. — Ты просто не всегда замечал.
Он улыбнулся — чуть-чуть, краем. Первый раз за эти два дня.
Я не ответила на улыбку. Не потому что злилась — просто не была готова. Ещё рано.
Но я её заметила.
---
Вечером я позвонила маме.
Просто так. Не рассказывать — просто поговорить. О Женьке, о погоде, о том, что надо бы съездить к ней в гости, давно не виделись.
Мама говорила о своём — огород, соседка Тамара, новый сериал который она смотрит. Я слушала и думала: вот мама. Она живёт уже семьдесят два года. У неё была своя жизнь — до папы, с папой, после него. Я знаю её историю кусками, не полностью. Она тоже меня знает кусками.
И всё равно она — моя мама. Самый близкий человек.
Может быть, близость — это не «знать всё». Может, это — выбирать быть рядом, зная, что всего не знаешь. И продолжать выбирать.
— Оль, ты слушаешь? — спросила мама.
— Слушаю, слушаю. Ты говорила про Тамару.
— Да, так вот — она опять эту кошку на балкон выпускает, а кошка орёт всю ночь...
Я улыбнулась.
— Мам, я приеду на следующей неделе. Привезу Женьку.
— Правда? Вот хорошо! Я пирог испеку.
— Испеки.
— С яблоками?
— С яблоками.
— Серёжа приедет?
Небольшая пауза.
— Не знаю ещё. Посмотрим.
— Ну ладно, — сказала мама беззаботно. — Главное, что вы с Женькой. А Серёже — работа, понимаю.
— Да, работа.
Я положила трубку. Посмотрела в окно. Дождь к вечеру перестал, и последний свет падал на мокрые крыши.
Я думала о том, что жизнь очень редко выглядит так, как ты ожидала. Ты строишь себе картину — вот мой дом, вот моя семья, вот люди, которых я знаю насквозь — и в какой-то момент обнаруживаешь, что это была только одна версия. И есть другие.
И с этим надо что-то делать.
Я не знала — что именно. Но я знала, что буду разбираться. Не торопясь, не делая вид, что всё проще, чем есть.
Честно. По-настоящему.
Маська пришла, залезла на колени — без спроса, как всегда. Тяжёлая, тёплая, замурчала немедленно.
— Ты хотя бы простая, — сказала я ей.
Она посмотрела на меня с достоинством. Как будто хотела сказать, что это совсем не так.
— Ладно, — согласилась я. — Никто не простой.
Она прикрыла глаза.
Я тоже закрыла глаза на секунду — просто посидеть в тишине, с тёплой кошкой на коленях, с окном, за которым заканчивался мокрый понедельник.
Всё остальное — завтра.