Антон уезжал в командировку на две недели — в Новосибирск, на какой-то строительный объект. Он работал прорабом, и такие отъезды случались раза три-четыре в год. Я давно к ним привыкла. Даже, честно говоря, немного отдыхала: вставала попозже, ела что попало, смотрела сериалы до часу ночи и не слышала, как он храпит.
Но в этот раз что-то пошло не так с самого начала.
Антон уехал в воскресенье утром — с большой синей сумкой, в которую я ещё с вечера сложила чистые рубашки, носки, зарядку от телефона. Обнял Машу, поцеловал меня в щёку, сказал «не скучайте» и пошёл вниз по лестнице. Я стояла на пороге и смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.
Маша потянула меня за руку:
— Мам, а папа когда вернётся?
— Через две недели, солнышко.
— Это долго?
— Не очень.
Она кивнула и ушла смотреть мультики. А я закрыла дверь и поставила чайник.
К среде я уже чувствовала какую-то смутную тревогу — не тоску, не скуку, а именно тревогу. Как будто что-то не так. Я не могла объяснить, что именно. Просто ощущение, которое сидело где-то под рёбрами и не давало нормально дышать.
Антон звонил каждый вечер, как обычно. Рассказывал про объект, про погоду, спрашивал, как Маша. Всё нормально. Голос ровный, привычный. Но именно эта ровность почему-то и беспокоила. Слишком ровный. Слишком правильный. Как будто он читал по списку: спросить про Машу, рассказать про работу, сказать «спокойной ночи».
— Антон, у тебя всё хорошо? — спросила я в четверг.
— Да, а что?
— Ничего. Просто спрашиваю.
— Устал немного. Темп сумасшедший, сроки горят. Но справляемся.
— Ладно. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Оль.
Я положила трубку и долго смотрела в потолок.
Сказала себе, что выдумываю. Что это просто усталость — Маша болела на той неделе, я не высыпалась, вот и лезет в голову всякое.
И решила навести порядок в квартире. Генеральную уборку. Ту самую, которую всё время откладывала — с мытьём плинтусов, с разбором антресолей, с чисткой духовки за холодильником. Чтобы руки были заняты, а голова — нет.
В пятницу, отправив Машу в школу, я надела старые джинсы, завязала волосы в хвост и взялась за дело.
К обеду были вымыты окна, протёрты все полки в зале, вычищен холодильник изнутри — с выниманием всех полочек, мытьём и просушкой. Я разобрала тумбочку в прихожей, выбросила три пары разношенных тапок, нашла зарядку от старого телефона, которую потеряла ещё год назад, и монетку в два рубля.
Потом взялась за кладовку.
Наша кладовка — это такая каморка два на полтора метра, где хранится всё, чему нет места в остальной квартире. Лыжи, прислонённые к стене. Старый пылесос, который Антон не хотел выбрасывать, потому что «он ещё рабочий». Коробки с ёлочными игрушками. Банки с вареньем, которое свекровь привозит каждое лето, — черничное, клубничное, облепиховое, всё в одинаковых стеклянных банках с закрученными крышками. Антонов рюкзак со времён турпоходов, которые закончились лет шесть назад. Инструменты в брезентовой сумке. Зимние куртки в вакуумных пакетах.
Верхняя полка была самым дальним и самым забытым местом во всей квартире. Я туда не лазила года два, наверное. Антон что-то туда убирал время от времени, что-то доставал — перфоратор на прошлый Новый год доставал, когда вешал телевизор на кухне. Но в основном эта полка просто существовала сама по себе, как отдельная вселенная, куда не распространялось действие наших субботних уборок.
Я решила, что пора.
Притащила из кухни табуретку, встала на неё и потянулась вверх. Сначала нащупывала руками — там было темно, лампочка в кладовке давно перегорела, а я всё время забывала купить новую. Антон тоже забывал, хотя я ему говорила раза три.
Пальцы прошлись по пыльной фанере, наткнулись на что-то мягкое — это оказался свитер, синий, шерстяной, который я искала прошлой зимой и решила, что он потерялся при переезде. Потом нащупала коробку с саморезами. Потом сложенный целлофановый пакет. Потом какую-то книгу.
А потом нашла телефон.
Я не сразу поняла, что это телефон. Просто почувствовала под ладонью что-то плоское, гладкое, прямоугольное — такое ощущение узнаваемое, рука сразу поняла раньше головы. Взяла, поднесла к свету из двери.
Смартфон. Не наш. То есть я такой модели у нас дома не помнила. Тёмно-синий, с трещиной на уголке экрана, в тонком прозрачном чехле. Чужой.
Я слезла с табуретки.
Постояла секунду в дверях кладовки, держа его в руке.
Нажала кнопку включения. Телефон засветился — он был заряжен. Значит, его здесь положили недавно. Не год назад, не два. Недавно. На экране блокировки — обои по умолчанию, серые, никаких фотографий, никаких подписей. Пин-код.
Я попробовала наш домашний код — дату свадьбы, которую Антон ставил на всё подряд: на карточку, на чемодан, на вай-фай в гараже. Не подошло.
Попробовала его день рождения. Не подошло.
Попробовала четыре нуля.
Телефон открылся.
Я не сразу начала смотреть. Просто держала его в руках и смотрела на разблокированный экран. На рабочем столе — никаких приложений, только стандартные. Как будто телефон только что из магазина, ни одной программы, ни одной закладки. Или как будто его специально почистили. Всё удалили.
Почти всё.
В галерее было восемнадцать фотографий.
Я открыла первую.
Антон. На каком-то фоне, который я не узнала — не наша квартира, не объект, не дача его родителей. Светлые стены, белые жалюзи на окне, небольшой круглый стол. Он сидит, смеётся, смотрит куда-то в сторону — в правый край кадра. На столе бокал с красным вином и тарелка с едой, не разобрать с чем.
Он выглядит расслабленным. Довольным. Таким, каким бывает после хорошего вечера.
Я пролистала дальше.
Антон и женщина. Они стоят рядом у того же окна с белыми жалюзи, она что-то говорит ему на ухо, он наклонился к ней. Фотография нечёткая, как будто снята второпях или кем-то третьим — на вытянутой руке или с какого-то угла.
Дальше.
Та же квартира, тот же стол. Она смотрит прямо в камеру и улыбается широко, открыто. Молодая — лет двадцать восемь, может, чуть больше. Светлые волосы, стянутые в небрежный хвост. Обычное лицо. Симпатичное. Не модельное, не особенное — просто симпатичное, живое.
Я листала медленно, и руки у меня не дрожали. Это меня почему-то удивило — что руки не дрожат. Я ожидала, что задрожат.
Восемнадцать фотографий. На некоторых они вдвоём, на некоторых только она — за тем столом, на диване, у окна. На трёх — только Антон. Все сделаны в одном и том же месте — та квартира со светлыми стенами. Даты в названиях файлов — последние полгода. Июнь, июль, август, сентябрь.
Полгода.
Я закрыла галерею.
Открыла мессенджер. Там была одна переписка — с номером без имени. Просто номер, без имени. Последнее сообщение — три недели назад.
«Ты сегодня придёшь?»
«Да. После восьми.»
«Жду»
И смайлик. Обычный жёлтый смайлик с сердечком вместо рта.
Я закрыла переписку. Выключила телефон.
Вернулась на кухню и поставила чайник — не потому что хотела чаю, просто нужно было что-то сделать руками.
Потом села за стол и посмотрела в окно.
За окном была обычная пятница. Во дворе бабушка выгуливала маленькую собаку — таксу в синем комбинезоне. Через стену у соседей работал телевизор — слышно было смех из какого-то шоу.
Я сидела и думала не о том, о чём ожидала думать. Не об Антоне, не о той женщине, не о восемнадцати фотографиях. Я думала о том, что сегодня вечером нужно забрать Машу с кружка рисования — в шесть, не опоздать. Что на ужин разморожена курица и нужно что-то с ней сделать. Что завтра ей нужна новая тетрадь для математики, в клетку, не в линию.
Потом я всё-таки заплакала.
Тихо, без надрыва. Просто потекли слёзы — и я их не вытирала. Просто сидела и плакала, пока закипал чайник.
Потом встала, заварила чай, высморкалась в бумажную салфетку. Выпила полкружки стоя, у окна.
И достала телефон — уже свой, не тот.
Мне нужно было с кем-то поговорить. Не с мамой — она сразу начнёт причитать и советовать всё подряд, и к концу разговора я буду утешать её, а не себя. Не с Ленкой — та любит меня, но язык у неё не держится, к утру половина района будет знать. Я открыла контакты и долго смотрела на них. И в итоге не позвонила никому.
Просто налила ещё чаю, добавила ложку мёда и стала смотреть в окно.
Таксу уже увели. Двор опустел.
Я забрала Машу с рисования, по дороге зашли в булочную, взяли пирожки с капустой — она любит. Дома я поставила курицу в духовку, пока Маша делала уроки. За ужином она рассказывала что-то про девочку из класса, которая принесла хомяка в пенале, и учительница не заметила до самого конца урока. Я слушала, кивала, смеялась в нужных местах.
Потом уложила её, посидела рядом, пока она не уснула.
Антон позвонил в половину восьмого, как обычно.
— Привет. Как вы там?
— Нормально. Маша поела, уроки сделала, спать легла. Я убираюсь.
— Генеральная?
— Ага. Кладовку разбирала.
Пауза. Совсем короткая — может, полсекунды. Меньше. Но я её почувствовала.
— Ну и как там?
— Как обычно, — сказала я. — Всего много накопилось. Кое-что интересное нашла.
Снова пауза.
— Что нашла?
— Да так. Свитер старый, который думала, что потерялся. Ещё кое-что.
Молчание.
— Оль, — сказал он наконец.
— Что?
— Ничего. Просто... Оль.
— Антон, ты домой в воскресенье?
— Да. Вечером, как договаривались. — Голос у него стал другим. Не ровным больше.
— Хорошо. Тогда поговорим в воскресенье.
Я отключила звонок раньше, чем он успел что-то ответить.
Потом долго лежала в тёмной спальне и слушала, как за стеной ровно и спокойно посапывает Маша.
Восемь лет. Мы с Антоном вместе уже восемь лет. Маша родилась на пятом году, мы тогда ещё снимали квартиру на Уралмаше и только копили на свою. Эту купили три года назад — я хотела поближе к центру, Антон хотел поближе к работе, в итоге взяли в компромиссном месте, которое ни то ни другое, но зато рядом хорошая школа.
Я думала про эту квартиру. Про ремонт, который мы делали сами — шпаклевали, красили, клеили обои. Я хотела зелёные обои на кухне, Антон хотел бежевые. Спорили два часа в магазине, стояли у стеллажей с образцами и никак не могли договориться. В итоге взяли серые, потому что серые не нравились никому особенно, но и не вызывали возражений.
Выбрали то, чего никто не хотел. Чтобы не ссориться.
Интересно, когда мы стали так делать.
Я уснула неожиданно быстро — без таблеток, которые иногда пью при бессоннице. Просто закрыла глаза, и всё.
В субботу жизнь шла по расписанию. Я отвезла Машу на рисование, зашла в магазин — список был длинный, на неделю вперёд. Купила всё, притащила домой на двух пакетах. Приготовила борщ. Позвонила маме, поговорили про погоду, про то, что племянник маминой подруги купил машину, про рецепт пирога с тыквой.
Вечером мы с Машей лепили из пластилина. Это была её идея — она вышла ко мне с целой коробкой разноцветного пластилина и сказала:
— Мам, давай будем делать зверей.
— Давай, — согласилась я.
Она сделала жирафа — жёлтого, с коричневыми пятнами, кривоватого, но вполне узнаваемого. Я лепила черепаху и слушала, как она рассказывает про этого жирафа.
— Он не просто жираф, — объясняла Маша очень серьёзно. — Он волшебный. У него есть суперсила.
— Какая суперсила?
— Он умеет становиться невидимым.
— Зачем жирафу становиться невидимым?
Она посмотрела на меня, как смотрят на человека, который задаёт очевидно глупые вопросы.
— Чтобы никто не мог его обидеть.
Я посмотрела на неё. На её серьёзное лицо, на кривоватого жёлтого жирафа в её руках.
— Логично, — сказала я.
Она кивнула и продолжила лепить.
В воскресенье Антон приехал в половине девятого вечера. Позвонил снизу домофоном, я нажала кнопку, открыла дверь в квартиру и пошла на кухню. Слышала, как хлопнула дверь лифта, как он топает по коридору, как поворачивается ключ.
— Привет, — сказал он, ставя сумку.
— Привет.
Маша уже спала — я её уложила пораньше, специально. Не хотела, чтобы она видела наш разговор, какой бы он ни вышел.
Антон снял куртку, повесил на крючок. И тут увидел телефон на полке.
Тот самый, тёмно-синий, с трещиной на уголке. Я его не убирала и не прятала — просто оставила лежать рядом с нашими ключами от квартиры и от машины. Пусть лежит.
Антон замер. Стоял и смотрел на него.
Секунда. Две. Три.
— Оля, — сказал он, не поворачиваясь.
— Иди умойся с дороги, — сказала я из кухни. — Борщ на плите, сейчас подогрею.
— Оля, подожди.
— Антон. Иди умойся. Потом поговорим спокойно.
Он прошёл в ванную. Я подогрела борщ, нарезала хлеб, поставила на стол. Налила себе чай. Села, положила руки на стол, посмотрела на них. Руки как руки. Не дрожат.
Антон вышел через несколько минут — умытый, в домашней футболке, с мокрыми ещё волосами. Сел напротив. На тарелку с борщом не смотрел.
— Давно? — спросила я.
Он молчал несколько секунд.
— Полгода.
— Я видела даты на фотографиях. — Я говорила ровно, без интонаций. — Кто она?
— Никто. Это... она ничего не значит.
— Антон, — сказала я, — ты не должен мне этого говорить. «Она ничего не значит» — это не то, что мне нужно слышать. Это вообще ни о чём.
— А что тебе нужно слышать?
— Правду. Что происходит. Что происходило эти полгода. Что происходит с тобой. Что происходит с нами.
Он опустил голову. Смотрел в стол.
— Я не знаю, как объяснить, — сказал он тихо. — Я сам не до конца понимаю. Оль... это не было... я не планировал. Оно само как-то...
— Само, — повторила я.
— Я понимаю, как это звучит.
— Ты понимаешь. — Я взяла кружку с чаем, но пить не стала — просто держала в руках. — Антон, мне сейчас не нужны объяснения. То есть они мне нужны, но не сейчас. Сейчас мне нужно понять одно: что ты собираешься делать.
Он поднял глаза.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты выбираешь. Или прекращаешь это — полностью, по-настоящему — или уходишь. Третьего варианта нет. Я не буду жить в том, что было эти полгода, даже если не знала об этом. Теперь знаю. И жить так дальше не смогу.
— Оля...
— Я не кричу. Я не закатываю истерику. Я говорю тебе спокойно: мне нужно твоё решение. Не прямо сейчас — ты устал с дороги, я понимаю. Но в ближайшие дни.
Он смотрел на меня. Долго. Как будто видел что-то новое.
— А ты? — спросил он наконец. — Ты сама чего хочешь, Оль? Чтобы я ушёл?
Я думала прежде, чем ответить. По-настоящему думала, не подбирала слова.
— Я хочу, — сказала я наконец, — чтобы ты был со мной честен. Хоть раз. Не со мной даже — с собой. Что ты сам хочешь? Не что правильно, не что принято, не что ты должен — а что хочешь ты.
Он молчал долго. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, хотя была только середина сентября.
— Я не хочу терять семью, — сказал он наконец. Тихо. — Тебя. Машу. Этот дом. Я не хочу это терять.
— Тогда тебе есть о чём подумать.
— Я позвоню ей завтра. Скажу, что всё. Насовсем.
— Антон. Я не прошу тебя делать это ради меня.
— Я знаю. Я хочу сделать это потому что сам так решил. Потому что... — Он помолчал. — Потому что я запутался. Искал что-то, сам не знаю что. А то, что мне нужно, — оно всё время было здесь. Я просто...
— Красивые слова, — сказала я.
— Да. Знаю, что словами не докажешь.
— Не докажешь.
Мы помолчали. Борщ в тарелке остывал — он так и не притронулся.
— Что теперь? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я честно. — Наверное, нам нужно поговорить нормально — не так, как сейчас, а долго, по-настоящему. Я слышала, есть семейные психологи. Может, имеет смысл попробовать. Я не обещаю, что всё будет, как раньше. Я не знаю, будет ли вообще как-то. Но я готова попробовать разобраться — если ты готов по-настоящему.
— Готов.
— Тогда начнём с малого. — Я встала, убрала со стола. — Завтра вечером, когда Маша ляжет, поговорим. Нормально. Не про неё, не про вину, не про то, кто виноват больше. Про нас. Про то, что у нас не так. Договорились?
— Договорились.
Я взяла телефон с полки в прихожей — тёмно-синий, с трещиной — и протянула ему.
— И это убери. Мне не нужно его видеть.
Он взял. Молча. Кивнул.
Я накинула куртку, взяла ключи.
— Ты куда? — спросил он растерянно.
— В магазин. Хлеб кончился. Я быстро.
На улице было сыро после ночного дождя — он, видимо, шёл весь день, пока я этого не замечала. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то листяным, осенним. Я шла по пустому двору и думала.
Думала о том, что впереди будет трудно. Что доверие — это не кран, который перекрыли и можно снова открыть. Что будут ночи, когда всё это накроет снова. Что я, возможно, буду злиться — не сейчас, сейчас во мне что-то ледяное и спокойное, но потом злость придёт, и это нормально.
Думала о том, что Маша не должна знать. По крайней мере сейчас. По крайней мере пока мы сами не поймём, что будет дальше.
Думала о серых обоях на кухне, которые никто из нас не хотел. О том, когда именно мы начали выбирать то, чего не хочет никто, только чтобы не спорить. Может, в этом и была проблема — не в командировках, не в ней, не в полгода. А в том, что мы давно перестали говорить, чего хотим на самом деле.
Или не перестали. Просто забыли.
Я зашла в булочную на углу. Взяла батон. Попросила ещё пирожок с яблоком — просто так, для себя, потому что захотела.
Продавщица — немолодая женщина в синем фартуке — завернула пирожок в пакет.
— Сдача три рубля, — сказала она.
— Спасибо.
Я вышла на улицу, развернула пакет и откусила прямо там, у витрины. Яблочный пирожок был ещё тёплым — видимо, только что из духовки. Сладкий, с корицей.
Постояла минуту. Смотрела на пустую улицу, на фонари, на мокрый асфальт, отражающий свет.
Было тихо. Дождь кончился.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, получится ли у нас что-то восстановить, стоит ли пытаться, правильно ли это вообще. Восемь лет — это много. Или мало? Наверное, зависит от того, что внутри этих восьми лет.
Но я знала одно точно: сегодня я нашла телефон на верхней полке кладовки. Не заплакала сразу, не закричала, не позвонила подруге. Просто доела пирожок, поставила чайник и подождала мужа.
Это кое-что говорит обо мне.
Я и сама ещё не до конца понимала, что именно.
Пошла домой.
Антон сидел на кухне, когда я вернулась. Тарелка с борщом была сдвинута в сторону — всё-таки поел, значит. Он держал в руках кружку с чаем и смотрел в стол.
Я разулась, повесила куртку, положила батон на стол.
— Нашла? — спросил он.
— Нашла.
Я налила себе чай, отрезала кусок хлеба. Мы сидели молча. Не неловко — просто молча. Как-то по-другому, не так, как обычно бывает молчание между нами в последние месяцы. То молчание было тяжёлым, заполненным невысказанным. Это — другое. Усталое, но честное.
— Оль, — сказал Антон. — Можно я скажу кое-что?
— Говори.
— Я не знаю, как объяснить, что со мной было. Я пробовал сам себе объяснить — не получается. Это не про то, что ты плохая или что у нас плохо. Это... — Он помолчал, подбирая слова. — Это как будто я сам не понимал, где я нахожусь. Где мы находимся. Мы живём, всё нормально, всё на месте — работа, Маша, квартира, планы на ремонт в ванной. А я при этом как будто... как будто жил по инерции. Не замечал. Не думал. И тут появился кто-то, кто смотрел на меня как на человека, а не как на часть механизма. И я поплыл. Это глупо, я понимаю.
— Не глупо, — сказала я. — Но больно.
— Да. Я понимаю.
— Ты говоришь «она смотрела на тебя как на человека». А я что — не смотрела?
Он поднял глаза.
— Смотрела. Только мы оба как-то перестали это замечать. Оба. Я не говорю, что ты виновата, Оль. Я виноват. Но мы оба как-то... — он сделал жест рукой, неопределённый, — ...как-то разъехались. Незаметно.
Я думала об этом.
— Разъехались, — повторила я. — Хорошее слово.
— Я много думал последние дни. В Новосибирске. Я вообще ехал туда с мыслью, что надо разобраться — с собой, с тем, что происходит. И разбирался. И понял, что я... что я хочу домой. По-настоящему хочу. Не просто приехать, потому что командировка кончилась. А хочу — сюда, к тебе, к Маше. Это моё место.
— Слова, — сказала я снова. Не жёстко — просто констатация.
— Слова, — согласился он. — Я знаю. Мне надо доказывать делами, а не словами. Я готов.
— Хорошо.
Я встала, убрала кружки в раковину.
— Спать иди. Завтра поговорим.
— Оль. — Он встал тоже. — Ты... как ты вообще?
— Нормально.
— Честно?
Я подумала.
— Честно — не знаю. Я не понимаю ещё, что именно я чувствую. Наверное, пойму потом. Сейчас — просто устала.
Он кивнул.
— Я в зале лягу.
— Ладно.
Я ушла в спальню. Легла, закрыла глаза. Слышала, как он в зале раскладывает диван, как ложится, как скрипит в темноте что-то — наверное, повернулся.
Засыпая, я думала о Маше.
Она проснётся утром и побежит к папе — она всегда так делает после командировок. Будет рассказывать ему про жирафа-волшебника, который умеет становиться невидимым. Антон будет слушать и смеяться — так, как умеет только он. И на несколько минут всё будет как обычно.
Это тоже что-то значит.
Я не знала, что именно. Но, наверное, узнаю.
Утром Маша вышла из своей комнаты в пижаме, с растрёпанными волосами, и сразу же пошла в зал — как будто знала, что папа там.
— Папа приехал! — закричала она.
Я стояла в дверях кухни и смотрела, как Антон поднимает её, как она обхватывает его руками за шею, как он что-то говорит ей тихо, и она смеётся.
Потом повернулась к плите. Поставила кашу.
В какой-то момент Антон вошёл на кухню. Встал рядом.
— Помочь?
— Нарежь хлеб.
Он взял нож, хлеб. Нарезал — аккуратно, ровными кусками, как всегда.
Маша прибежала следом, залезла на стул, начала рассказывать про жирафа. Антон слушал серьёзно, уточнял детали — как именно работает суперсила, может ли жираф становиться видимым обратно, или только невидимым.
— Конечно может, — сказала Маша. — Он же волшебный, а не какой попало.
— Логично, — согласился Антон.
Я разложила кашу по тарелкам.
Мы сели завтракать — все трое, как обычно. Маша болтала не умолкая. Антон ел, слушал, иногда переглядывался со мной. Я отводила взгляд, потом снова смотрела на него.
Что-то в этом завтраке было очень обычным и очень ненормальным одновременно.
Я налила себе кофе — первый за утро. Сделала глоток.
Кофе был горячим. Как раз.
Я не знала, что будет с нами через месяц, через год. Я не знала, смогу ли простить — по-настоящему, не просто сделать вид, что простила. Я не знала, сможем ли мы снова стать теми людьми, которые выбирают обои — даже серые, даже те, которые никто не хотел.
Но сейчас, за этим столом, с кашей и с кофе и с Машей, которая объясняет папе устройство волшебного жирафьего мира, — мне было немного легче, чем вчера.
Наверное, это и есть начало. Или конец. Или что-то между — ещё без названия.
Я сделала ещё один глоток кофе.
Маша посмотрела на меня.
— Мам, ты чего молчишь?
— Думаю, — сказала я.
— О чём?
— Да так. О разном.
Она помолчала секунду, принимая этот ответ.
— Папа, — сказала она, поворачиваясь обратно к нему, — а ты хочешь посмотреть на жирафа? Я его вчера слепила.
— Конечно хочу.
— Пойдём после завтрака. Только ты должен пообещать, что воспримешь серьёзно. Это не просто игрушка.
— Обещаю воспринять серьёзно.
Она кивнула, удовлетворённая.
Я поставила кружку на стол и посмотрела в окно. За стеклом было серое сентябрьское утро, тихое и прохладное. Кто-то шёл по двору с собакой — не та такса в синем комбинезоне, другая, большая. Листья на тополях уже начинали желтеть по краям.
Осень только начинается.