Кресло подо мной рассыпалось в субботу, а противостояние началось в понедельник. Хотя… по большому счету, оно было всегда. Просто раньше было тише.
На дачу к свекрови мы ездили почти каждые выходные, сколько я была замужем за Львом. Дача старая, когда-то добротная, с тяжелой верандой на столбах и с забором, который Лев латал без конца.
Свекровь Зоя Геннадьевна встречала нас на крыльце в своей неизменной водолазке, темной, обтягивающей, которую она носила даже в жару, будто панцирь. Тучная, с непослушными прядями, торчащими как попало, она морщила лоб еще до того, как начинала говорить. А говорила всегда одинаково:
– Я не жалуюсь, но... – и дальше шел список того, что не починено, что не покрашено, что не привезено.
Мы привозили продукты, набивая сумки так, что от них потом ныло плечо. Лев чинил. Я переобувалась у крыльца в свои резиновые сапоги, дачных у меня не было, своего угла на этой даче тоже, так что сапоги я возила с собой каждый раз в пакете. Резала салаты на веранде, пока Зоя Геннадьевна командовала из кресла-качалки.
А на плетеное кресло у стены я садилась привычно, не задумываясь. Кресло было старше нашего брака, старше Льва, оно стояло на этой веранде, кажется, всегда.
В ту субботу все шло как обычно: чай, свекровина водолазка, сумки в прихожей. Я села в кресло, и оно подо мной просто сложилось. Плетенка лопнула, ножки разъехались, я грохнулась на дощатый пол и ударилась копчиком так, что потемнело в глазах. Конечно, было стыдно, больше, чем больно.
Зоя Геннадьевна охнула, но подалась не ко мне, а к обломкам. Лев подхватил меня под локоть, я встала, потирая ушибленное место, и улыбалась – что еще было делать.
– Ничего страшного, – махнула Зоя Геннадьевна. – Кресло старое, бывает.
Лев кивнул, обнял меня за плечи, потом долго собирал обломки и вынес в сарай. Вечером мы уехали, я сидела на подушке, копчик ныл до самого дома.
***
Прошло около недели. Как-то Лев пришел с работы, снял очки, протер их – он всегда так делал, когда нервничал – и молча протянул мне телефон. На экране было фото того злополучного кресла, точнее, того, что от него осталось. И текст от свекрови: «Передай жене. Кресло стоило как две мои пенсии. Жду перевода». Без смайлика, без вопроса, без «пожалуйста».
Я посмотрела на мужа: он стоял у раковины и мыл чистую кружку, тер ее тряпкой так, будто хотел протереть насквозь.
– Может, она шутит? – предположила я.
Лев покачал головой, снова взялся за очки, покрутил дужку.
Я написала свекрови сама. Вежливо, аккуратно, извините, мол, за кресло, но оно стояло на веранде столько лет, что плетенка истлела, ножки рассохлись. Оно развалилось бы под кем угодно. Ответ пришел через минуту, будто она его заготовила. «Если бы ты следила за собой, ничего бы не случилось. Кресло выдерживало всех, кроме тебя».
Я ношу обычный размер одежды. Лев обнимает меня свободно, руки смыкаются. Платья покупаю стандартные, и они садятся по фигуре. Но дело даже не в этом, а в том, с какой легкостью она это написала. Давно думала и наконец нашла повод сказать.
Я положила телефон на стол. Лев повертел очки в руках и проговорил:
– Я ей позвоню.
Он позвонил. Говорил коротко – «это неприемлемо», «так не разговаривают», «кресло было старое, ты сама это знаешь». Зоя Геннадьевна, судя по голосу из трубки, заплакала. Лев повесил трубку и сел рядом со мной. Мы молчали.
На следующий день в ТЦ я проходила мимо мебельного отдела и увидела похожее плетеное кресло. Стоимость его была вдвое меньше суммы, затребованной Зоей Геннадьевна. Я усмехнулась и прошла мимо.
Вечером золовка Полина прислала сообщение: «Мама расстроена. Может, просто переведешь ей, чтобы не было конфликта?»
Просто. Какое удобное слово – «просто». Я ничего отвечать не стала.
***
Следующие недели Зоя Геннадьевна общалась со мной только через Льва. Знакомым она рассылала фото нового кресла, плетеного, с подушкой, и подписывала: «Пришлось раскошеливаться. Спасибо хоть дети помогли».
Дети – это Полина.
Полина написала мне через день. Не грубо, ласково, что хуже. «Я тебя понимаю, но маме тяжело, она пенсионерка. Ты же взрослый человек, зачем из-за ерунды портить отношения». И каждый раз – «просто переведи ей деньги, и все забудется».
Словно я не понимала чего-то элементарного.
Как-то вечером, после очередного Полининого «ну ты понимаешь», я открыла заметки в телефоне и стала вспоминать, сколько мы со Львом вложили в эту дачу. Забор, крыльцо, которое он перестилал прошлым летом. Водопровод от колонки. Продукты, которые мы привозили каждые выходные – мясо, овощи, крупы, молочку.
И многое другое. Я записывала долго, пока Лев смотрел футбол, и сама удивилась, какой вышел список.
Закрыла заметки. Забыла. Так мне тогда казалось.
На работе коллега Рита рассказала за обедом, как ее свекровь потребовала заплатить за разбитую чайную чашку.
– Я заплатила, чтобы скандала не было, – Рита криво улыбнулась. – Потом еще раз заплатила – за скатерть. Потом за занавеску. Теперь плачу за все.
Я долго смотрела на нее. Рита пожала плечами:
– Ну а что… Ради мира в семье и не такое сделаешь.
Мира… Вот оно, это слово. Мир – это когда ты платишь, а они милостиво принимают. Мне стало тошно, и я отодвинула тарелку.
В те выходные Лев не поехал к матери. Впервые. Сидел дома, чинил полку на кухне, молчал. Я видела: ему тяжело. Но он остался.
А потом позвонила Полина:
– Приезжайте в субботу. Мама хочет помириться, будут гости, соседи, шашлык. Ну, как раньше.
***
Ехать я не хотела. Но Лев попросил, единственный раз за все это время:
– Поедем вместе, а? Мне тяжело одному там будет.
Я согласилась ради него.
На даче было людно: соседи, знакомые, стол под навесом. Зоя Геннадьевна встретила нас на крыльце, в новой бордовой водолазке, с широкой улыбкой. Обняла Льва, кивнула мне:
– О, приехала. Ну хорошо.
На веранде стояло новое кресло. Плетеное, с подушкой, нарядное. Зоя Геннадьевна усадила в него соседку Тамару Степановну, грузную, крупную, и кресло даже не скрипнуло.
– Вот, – проговорила Зоя Геннадьевна, ни к кому конкретно не обращаясь, – пришлось новое покупать. Старое-то... Ну вы знаете.
Никто не посмотрел в мою сторону. Но я чувствовала: знают. Все знают.
Тамара Степановна поймала меня у забора, когда я вышла выбросить мусор. Была уже навеселе, щеки красные, голос на весь участок. Наклонилась ко мне и зашептала так, что слышали, наверное, через два забора:
– Василис, ты не обижайся, но Зоя нам рассказывала... Ну, что кресло из-за... Ну, из-за веса, – и замахала руками, будто отгоняя слова обратно. – Я-то думаю – ерунда, ты нормальная, я вон побольше буду.
Значит, вот оно как... Свекровь не просто потребовала деньги. Она рассказала всем, соседям, знакомым, может, еще кому, что кресло сломалось из-за моего веса. Сочинила историю, в которой я – неуклюжая невестка, ломающая чужую мебель. И рассказывала это, пока улыбалась мне на крыльце.
Я вернулась к столу. Лев сидел рядом с матерью и скучал, Полина разливала чай, приговаривая что-то про варенье, а Зоя Геннадьевна рассказывала соседу про помидоры. Нормальный семейный обед.
Я села напротив свекрови, достала телефон, открыла банковское приложение. Перевела ей деньги, ровно столько, сколько она требовала, и повернула экран:
– Зоя Геннадьевна. За кресло деньги я вам перевела. Можете проверить.
Свекровь подняла глаза, посмотрела на экран, потом на меня. Рот ее сложился в улыбку, но во взгляде мелькнула настороженность.
– Ну вот, – начала она, – я же говорила...
– Подождите, – перебила я. – Раз уж мы считаем, давайте считать все.
Я открыла заметки. И начала зачитывать список. Забор, крыльцо, водопровод от колонки, продукты… Краска для фасада. Плитка для дорожки. Шланг. Инструмент, который Лев покупал на свои и оставлял здесь…
– Это неполный список, – я положила телефон на стол. – Когда ждать от вас перевод?
Зоя Геннадьевна сидела с приоткрытым ртом. Полина ахнула. Сосед отвернулся к забору. Тамара Степановна вдруг занялась тарелкой. Лев снял очки, положил на стол, поднялся и вышел на крыльцо.
– Ты... – начала Зоя Геннадьевна, и голос у нее стал тонкий, чужой. – Ты что, все это время считала?
– Нет, – усмехнулась я. – Я не считала. Я помнила.
– Да что же это такое? – забеспокоилась свекровь. – Лева! Ты муж или кто? Левушка, скажи!
– А еще бензин, – донеслось с крыльца, а потом Лев снова появился на пороге, – туда и обратно.
– И бензин тоже, – улыбнулась я ему.
Повисла пауза, а потом стол зашумел. Свекровь кричала, Полина кричала. Гости потихоньку расползались по домам. Мы, разумеется, тоже не стали там оставаться…
***
На дачу я больше не ездила. Со свекровью и золовкой я не общаюсь.
Но каждый раз, когда Лев приезжает туда один, свекровь спрашивает его:
– А где твоя? Обиделась?
Я же по субботам варю суп, слушаю радио и ни на кого не обижаюсь. Резиновые сапоги стоят в прихожей в пакете, ходить в них теперь негде. Мне просто незачем туда ехать. У меня ведь даже кресла там больше нет.
О случившемся я не жалею. По-моему, так на моем месте поступил бы каждый.