Знаешь, я давно заметила: самые упрямые существа на свете это не дети, не свекрови и даже не соседи, которые паркуются поперек твоего забора.
Самые упрямые это коты на диете. И если твой кот при этом ещё и живёт с художницей... жди беды. Вернее, жди спектакля. Большого. С занавесом, антрактом и стоячими овациями.
Именно это и случилось с Маризой и ее котом по имени Пикассо.
Художница и толстый гений
Мариза жила в маленькой квартире на окраине Болоньи, где из окна был виден кусочек неба между крышами и одна чахлая пальма в горшке на чужом балконе. Квартира была набита красками, холстами, засохшими кисточками и книгами по истории живописи: стопками до потолка. Посреди всего этого великолепия царил он.
Пикассо. Дымчатый британец с белым пятном на носу, который появился в её жизни пять лет назад котенком размером с кулак и с тех пор планомерно занял всё пространство. Физическое, эмоциональное и творческое.
Пять лет Мариза работала, а Пикассо наблюдал. Она смешивала краски: он смотрел. Она делала наброски: он дремал рядом, положив лапу на ее руку. Однажды он прошёлся по свежему холсту и оставил цепочку чёрно-белых отпечатков, которые галерейщик Лука впоследствии назвал "смелым жестом неоэкспрессионизма" и предложил купить. Мариза отказала. Пикассо был польщён.
Всё шло хорошо, пока в феврале Мариза не отвезла кота к ветеринару на плановый осмотр.
Доктор Моретти, пожилой мужчина с усами и взглядом человека, повидавшего много кошачьих трагедий, взвесил Пикассо, покачал головой и сказал всего два слова.
– Строгая диета.
– Простите? – переспросила Мариза.
– Строгая. Диета, – повторил доктор раздельно, как будто объяснял ребенку, что огонь горячий. – Шесть килограмм двести. Это уже не кот, синьора. Это произведение искусства в стиле барокко.
Пикассо сидел на столе и смотрел на доктора с таким достоинством, что у Маризы мелькнула мысль: он всё понимает. И запоминает.
Она не ошиблась.
Первая неделя, или Молчаливый протест
Новый рацион был прост и жесток: специальный корм без злаков, строго по граммам, дважды в день. Никаких лакомств. Никаких кусочков сыра "случайно" упавших со стола. Никаких утренних переговоров у миски.
Первые два дня Пикассо ждал. Сидел у пустой миски с видом римского сенатора, которого незаслуженно лишили тоги, и смотрел на Маризу долгим немигающим взглядом. Она выдержала. Отвела глаза. Пошла к мольберту.
На третий день кот изменил тактику.
Мариза как раз работала над большим пейзажем. Болонские крыши в закатном свете, охра, умбра, чуть розового на горизонте. Она стояла, кисть в руке, отступала на шаг, прищуривалась. Всё шло хорошо. Почти. Потому что ровно посередине холста, перекрывая весь закат, вдруг материализовался Пикассо.
Он не прыгнул резко. Он взобрался на табурет рядом с мольбертом. Медленно, с достоинством. И пересел на полочку прямо перед картиной. Сел. Обернул хвост вокруг лап. И замер.
Поза была выверена до миллиметра. Спина чуть ссутулена. Голова опущена. Уши не прижаты, нет, это было бы слишком явно, а просто слегка развернуты в стороны, что придавало морде выражение тихой покорности судьбе. Глаза полуприкрыты.
"Умирающий от голода сфинкс". Именно так потом Мариза описывала эту позу подруге по телефону, давясь от смеха. Но в тот момент ей было не до смеха.
– Пикассо, – сказала она осторожно. – Уйди, пожалуйста.
Кот не пошевелился.
– Пикассо.
Медленный, очень медленный поворот головы. Взгляд янтарных глаз прямо в душу. И снова прежняя поза. Тихое страдание. Молчаливый укор.
Мариза отложила кисть.
Она взяла кота, переставила его на диван, вернулась к мольберту. Через сорок секунд Пикассо снова сидел перед холстом. Поза та же. Выражение то же. Плюс, и вот это было новое: он начал медленно, с закрытыми глазами, облизывать угол рамы.
– Ты издеваешься? – спросила Мариза.
Кот лизнул раму еще раз. Посмотрел на неё. Снова облизнул.
В этот день она не написала ни мазка.
Эскалация, или кисточки под угрозой
К концу первой недели арсенал Пикассо расширился значительно.
Метод первый: "холст как объект медитации". Кот садился перед картиной и начинал её изучать. Именно изучать: поворачивал голову, прищуривался, отклонялся то влево, то вправо. Со стороны это выглядело настолько похоже на настоящую критическую оценку, что Мариза однажды поймала себя на том, что ждёт его вердикта.
Метод второй: "кисточки как добыча". Пикассо выбирал самую любимую её кисть:флейц из натуральной щетины, которую она берегла три года, брал в зубы и начинал очень медленно, не убегая, отходить в сторону дивана. Не бежал. Именно отходил. Оглядываясь. Как будто говорил: "Я могу остановиться. В любой момент. Всё зависит от тебя".
Метод третий: "Немой свидетель". Вот этот был особенный.
В углу мастерской, в старом кресле с продавленным сиденьем, жила кукла. Не страшная: просто старая тряпичная кукла с льняными волосами, которую Мариза получила от бабушки и держала "для вдохновения". Пикассо никогда не обращал на неё внимания. До диеты.
Теперь он иногда садился рядом с куклой и смотрел оттуда. Молча. Просто два существа в углу, оба немного несчастные, оба глядящие на художницу с тихим вопросом:
И долго это ещё будет продолжаться?
Мариза держалась. Смеялась, фотографировала, отправляла подруге Камилле голосовые сообщения по двадцать минут: "Камилла, он снова сел перед холстом, он смотрит на меня, Камилла, он облизал флейц..."
Камилла отвечала: "Сдайся".
Мариза не сдавалась.
Кульминация, или шедевр
Это случилось в пятницу, на десятый день диеты.
Мариза работала над большой заказной вещью: портрет для одного болонского нотариуса, солидный мужчина, солидный гонорар, строгие сроки. Холст метр двадцать на метр. Она стояла перед ним уже три часа. Сосредоточенная, в старом свитере, с волосами, собранными карандашом. Всё складывалось. Нотариус выходил живым, взгляд получился, в тени на щеке правильный тон.
Пикассо вошёл в мастерскую бесшумно. Она не сразу заметила.
А когда заметила, то остановилась.
Кот не сел перед холстом. На этот раз он устроился прямо на мольбертном ящике у её ног, там, где стояли банки с растворителем и тюбики красок. Лёг. Положил голову на лапы. И закрыл глаза.
Но перед этим, прямо перед тем как лечь, он аккуратно, без спешки, взял в зубы один тюбик неаполитанской жёлтой и отложил его в сторону. Просто. Аккуратно. И лёг.
Мариза смотрела на него. Он лежал с закрытыми глазами. Идеальное воплощение покоя и невинности. Рядом с отложенным тюбиком.
– Ты... – начала она.
Пикассо приоткрыл один глаз. Посмотрел на неё. Закрыл.
И вот тут что-то внутри у неё сломалось. Не выдержало. Она почувствовала, как поднимается откуда-то из живота смех. Настоящий, неудержимый, тот самый, что сгибает пополам и не даёт дышать.
Она смеялась. Долго. Сползла спиной по стене, сидела на полу мастерской, а Пикассо смотрел на неё с мольбертного ящика сверху: спокойно, без торжества, просто смотрел.
А потом встал, потянулся и пошёл к миске.
Мариза вытерла слёзы, поднялась, дошла до кухни. Отмерила его порцию — строго по граммам, как велел доктор Моретти. Поставила.
Пикассо поел. Без жадности. Степенно.
Потом вернулся в мастерскую, запрыгнул на диван и уснул.
А Мариза вернулась к портрету нотариуса. И дописала его за два часа: легко, почти весело. Потому что внутри всё ещё стоял этот смех, и рука шла свободно, и тени ложились правильно.
Вечером она позвонила Камилле.
– Он победил, – сказала она.
– Конечно победил, – ответила Камилла. – Он Пикассо.
После, или новые правила
Доктор Моретти на следующем приёме, три недели спустя, взвесил кота и удовлетворенно кивнул.
– Шесть килограмм ровно. Хорошая динамика. Продолжайте в том же духе.
Мариза смотрела на Пикассо, который сидел на столе и изучал стеклянный шкаф с лекарствами с видом человека, оценивающего экспозицию в галерее.
– Продолжаем, – сказала она.
Они нашли что-то вроде перемирия. Не капитуляции, а именно перемирия. Мариза строго соблюдала порции, но завела привычку класть рядом с миской маленький кусочек вареной курицы. Не каждый день, но иногда.
Пикассо, со своей стороны, перестал трогать кисточки. Почти перестал. И больше не садился перед холстами с видом умирающего. Вместо этого он устроился на отдельном табурете справа от мольберта и наблюдал за работой оттуда: молча, внимательно, иногда поворачивая голову, будто действительно оценивая.
Лука, галерейщик, как-то зашёл в гости и застал эту картину: Мариза пишет, кот смотрит.
– Твой ассистент? – спросил Лука.
– Мой арт-директор, – ответила Мариза, не отрываясь от холста.
Пикассо дёрнул хвостом. Принял. Должность его устраивала.
Вместо послесловия
Я думаю об этой истории каждый раз, когда мой собственный кот начинает смотреть на меня с той особенной кошачьей укоризной. Просто взгляд. Просто пауза. Просто вся эта безмолвная риторика, которой они владеют лучше любого переговорщика.
Коты не умеют говорить. Но они умеют молчать так, что мы слышим всё.
Пикассо не добился отмены диеты, нет. Он добился кое-чего большего: он добился того, чтобы его видели. По-настоящему. Не просто кормили по расписанию, не просто гладили мимоходом, а видели, как он садится у мольберта, как наклоняет голову, как медленно и с достоинством отходит с кисточкой в зубах. Он сделал себя частью творческого процесса. Настойчиво, методично, с тем артистизмом, который не купишь ни в каком зоомагазине.
И, честно говоря, Мариза стала писать лучше. Она сама так говорит. Что когда рядом есть кто-то, кто смотрит: не оценивает, не критикует, а просто смотрит с интересом, рука идёт иначе. Свободнее.
Может, в этом и есть настоящий талант Пикассо. Не в отпечатках лап на холсте и не в украденных кисточках. А в том, что он умеет напомнить: творчество это не одиночество. Это всегда про кого-то рядом.
Даже если этот кто-то сидит на диете и очень, очень недоволен.