— Значит, поровну? Пятьдесят на пятьдесят? — Я даже не повысила голос. Слова упали в борщ, в нарезанную зелень, в повисшую над столом тишину. — Вы это серьёзно, мам?
Мать отложила вилку. Секунду смотрела на меня почти с удивлением — ну да, раньше-то я всё проглатывала. Потом кивнула, медленно, как само собой разумеющееся:
— Мы с папой посовещались. Квартира бабушки. Продадим, деньги поделим между тобой и Ваней. Это честно.
Честно. Внутри у меня не взорвалось — скорее, что-то схлопнулось в ледяной крохотный шарик. Я перевела взгляд на Ваню. Тот сидел, уткнувшись в телефон. Двадцать один год, плечи — за счёт бальных танцев, между прочим, — а глаза пустые. Даже экран не заблокировал. Просто скроллил дальше, будто речь шла о скидке на стиральный порошок. Будто бабушки больше нет. Будто справедливость сама себя рассудит.
— Честно, — повторила я на пробу. Ложка звякнула о край тарелки. — Давай тогда расскажу, как выглядит это ваше «честно». Только ты, Ваня, положи телефон. Разговор будет длинный.
Мать открыла рот, но я уже не могла остановиться. И, честно говоря, не хотела.
Ваня с седьмого класса ходил по репетиторам. По каждому сраному предмету, где у него вырисовывалась тройка. Математика, русский, физика, потом ещё английский — индивидуально, с носителем. Параллельно — спортивные бальные танцы. Это костюмы, турнирные взносы, сборы в других городах, индивидуальная хореография. Я даже боюсь представить, сколько туда вбухано, но как-то попыталась грубо посчитать — сбилась на втором миллионе и закрыла калькулятор.
Что получала я? В одиннадцатом классе у меня был репетитор по химии. Один. Полгода. Потому что надо было сдавать ЕГЭ, и без химии меня не взяли бы в мед. И на том спасибо. А всё остальное время я слышала: «Доча, денег сейчас нет, посмотрим потом». Или: «Потерпи, Ване нужно на учёбу». Или, ещё лучше: «Ване на соревнования». Мои «соревнования» — поездка с подругами в Питер на три дня, какой-то дурацкий концерт, просто платье на выпускной — разбивались об эту фразу, как об бетон. При этом братец умудрялся жить в режиме перманентного форс-мажора.
— Ваня, напомни, сколько телефонов ты потерял за последние два года? — Я посмотрела ему в лоб, потому что глаз он не поднимал. — Три? Четыре? По-моему, пару раз за год стабильно. И каждый раз папа ехал и покупал новый. Не кнопочный, боже упаси. «Он не может без телефона, он же занимается, он же на связи с тренером». Ага.
Тут папа кашлянул, хотел вставить, что я «не понимаю», но я перебила. Невежливо? Плевать.
— Мне ноутбук для учёбы понадобился на первом курсе. Помнишь, пап? Ты сказал: «Давай чуть позже, у Вани как раз телефон разбился, надо выручать, он без связи не может». Я ходила с допотопной железкой, которая вырубалась при открытии трёх вкладок, ещё полтора года. Полтора. Года. А Ваня тем временем сменил, если я правильно помню, два аппарата. Последний, по-моему, дороже моего ноутбука. Так, мелочь.
Я видела, как у матери побелели костяшки пальцев. Она не ожидала. Она думала, я посижу-посижу и кивну. Но у меня перед глазами стояла цифра — полтора миллиона. Потому что когда пришло время поступать, Ваня, великий танцор и любимец репетиторов, срезался на бюджете. Ну не тянул. Зато мама с папой, поджавшись, выложили за его платное обучение чуть больше полутора миллионов. И я помню тот ужин, когда мне объявили: «Мы в тебя верим, ты у нас умница». Я поступила бесплатно. Сама. На бюджет. На медицинский. И никто не спросил: «Дочка, может, тебе тоже что-то нужно?» Мне нужно было только одно — чтоб хоть раз родительский кошелёк открылся не в сторону Вани.
— А теперь — бабушкина квартира, — я уперлась ладонями в столешницу. Под скатертью была всё та же старая клеёнка, которую бабушка стелила лет десять назад. — И вы говорите «поровну». Мам, пап, я вас умоляю. Всю жизнь всё в Ваню, а как доходит до того, чтоб хоть что-то выровнять — так сразу поровну? Разве не справедливо хоть сейчас мне это компенсировать? Хоть что-то?
Тишина загустела. Ваня наконец заблокировал телефон и посмотрел на меня — нет, не виновато. Скорее, с досадой, как на заевшую сигнализацию.
— Ты всегда ныла, — процедил он. — С детства. Что тебе чего-то недодали. А сама чего просила-то?
Я засмеялась. Коротко. Зло.
— Просить? Ты серьёзно, Вань? Просить, когда с шести лет знаешь: любой твой «хочу» упирается в очередную Ванину нужду? Ты хоть раз слышал слово «нет»? Ну хоть раз?
Брат откинулся на спинку стула. Губы скривились.
— Я не виноват, что у тебя амбиций меньше.
Вот тут мать подала голос. Срывающийся, почти крик:
— Хватит! Вы брат и сестра. Мы с отцом всю жизнь на вас горбатились. Что могли — давали. Он мальчик, ему образование важнее. Ты девочка самостоятельная, мы всегда тобой гордились…
— Мам, я не «самостоятельная», — я оборвала на полуслове. — Я привыкла не просить, потому что бесполезно. И твоя «гордость» не купит мне квартиру и не вернёт годы, когда я считала копейки, а мой брат тем временем менял айфоны.
Папа молчал. Ему всегда было удобно молчать. Но когда я поднялась, он вдруг сказал тихо:
— Бабушка хотела как лучше. Для всех.
Я замерла. Бабушка. Та, что умерла месяц назад. Та, что видела всё это и тоже молчала. Или, может, пыталась говорить, да никто не слушал. Я помню, как однажды, когда мне было пятнадцать и я в очередной раз расплакалась из-за сломанного велосипеда, который чинить было не на что, она сунула мне в карман тысячу рублей и шёпотом сказала: «Терпи, детка. Вырастешь — своё возьмёшь». Тогда я не поняла. А сейчас поняла: вырасти — значит научиться говорить вслух то, о чём все молчат.
— Бабушка, — я обвела их взглядом, — наверное, думала, что вы одумаетесь. Что дойдёт. А оно не дошло. Даже сейчас. Поэтому вы решили продать её квартиру и разрезать ровненько пополам. Чтоб никому не обидно. Ну да, Ванечке — на очередной телефон, мне — на первый взнос по ипотеке, которую я буду закрывать до сорока лет. Спасибо, предки.
Я отодвинула тарелку с так и не съеденным борщом.
— Ты куда? — Мать попыталась схватить за рукав.
— Пойду подышу. И тебе советую, — я задержала взгляд на брате. — Потому что когда-нибудь, Вань, твои танцы закончатся. И начнётся жизнь, в которой никто не будет покупать тебе телефон за свои последние.
Я вышла в коридор. Хлопнула входная дверь. На лестничной клетке пахло сыростью. Где-то наверху залаяла собака. Я спустилась на два пролёта, села на подоконник и закурила дрожащими пальцами — привычка, за которую мать меня осуждала. В голове стучало: «Поровну». Хорошее слово. Справедливое. Только справедливость эта похожа на ножницы, которыми кроят ткань, не глядя на выкройку.
Дверь наверху скрипнула почти сразу. Я думала — мать. Оказалось, Ваня.
Он спускался медленно, ступенька за ступенькой, руки в карманы спортивных штанов. Остановился на площадку выше и встал, глядя на меня сверху. Лицо ленивое, но что-то в челюсти дрогнуло.
— Ну и чего ты добиваешься? — голос у него был не злой, а какой-то усталый, будто это его обидели. — Скандал устроила. Думаешь, деньги решат?
— Деньги уже всё решили, Вань, — я даже не обернулась. — Просто не в мою сторону.
Он спустился ещё на пару ступенек. Теперь я видела его краем глаза. Стоит, плечи расправленные, привычка танцора — осанка даже в подъезде.
— Я же не просил, — сказал он вдруг. — Ты думаешь, я просил? Родители сами. Я не виноват, что у них так вышло.
Вот тут я повернулась. Встала. Сигарета погасла в жестянке.
— Ты не просил, — повторила я. — Ты просто брал. А когда брат берёт и берёт, а сестре не остаётся — это не просьба, Вань. Это согласие. Ты ни разу не сказал: «Мам, пап, хватит на меня тратить, давайте сестре». Ни разу. За всю жизнь.
Он открыл рот, закрыл. Я видела, как в нём борются злость и что-то похожее на обиду.
— Ты мне завидуешь, — выплюнул он наконец. — Всегда завидовала.
— Завидовала, — я кивнула спокойно. — А ты попробуй с шести лет не завидовать, когда брату — всё, тебе — остатки. Думаешь, это характер закаляет? Нет, Вань. Это просто учит тебя тому, что ты навсегда на втором месте. И знаешь, что самое паршивое? Я к этому привыкла. Смирилась. А сейчас бабушки нет, и я вдруг поняла: больше не хочу.
Наверху хлопнула вторая дверь. Мать. Спускается. Быстрые шаги, почти бегом. Через секунду стоит рядом с Ваней, переводя взгляд с него на меня, и в глазах у неё — растерянность пополам с ужасом. Будто очнулась от долгого сна и не узнаёт собственных детей.
— Вы чего тут? — голос дрожит. — Дома не сидится?
— Дома не говорится, — я прислонилась спиной к холодной стене. — Там, мам, всё по рельсам: ты сказала, я выслушала, Ваня в телефоне. А здесь я хотя бы вижу, что вы меня слышите. Или нет?
Тишина. Собака наверху перестала лаять, будто тоже слушала. Мать потёрла лоб — жест, знакомый с детства. Когда она не знала, что делать со мной. С Ваней всегда знала. Со мной — терялась.
— Я не хотела, чтобы так получилось, — выдохнула она наконец. — Мы просто… Ты была сильнее. Ты всегда была сильнее, понимаешь? Ваня без нас не справлялся. А ты справлялась сама. Это не потому, что мы тебя меньше любили. Просто ты была сильная, а он — нет.
Я посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на Ваню. Он стоял и, кажется, впервые за вечер не знал, куда деть руки.
— Мам, — сказала я тихо, — сила — это не повод не давать. Сильным тоже нужно. Им просто никто не предлагает.
Мать всхлипнула. Один раз. Сдержанно. Не бросилась обнимать, не стала просить прощения — не тот характер. Просто стояла и смотрела на меня, будто впервые увидела. А Ваня вдруг сказал — глухо, в пол:
— Я не знал. Про ноутбук и всё такое. Правда не знал.
— Ты не спрашивал, — ответила я. — Ты вообще никогда не спрашивал, как у меня дела.
И вот тут наступила та самая тишина, которую не разрубить ни ножом, ни словом. Мы стояли втроём на лестничной клетке — мать, брат и я, — и где-то между нами висела неразделённая бабушкина квартира. Но ещё больше висела вся наша жизнь, в которой делить надо было не квадратные метры, а совсем другое.
Первой заговорила мать.
— Я позвоню оценщику завтра, — сказала она. — Пусть приедет. А дальше… Дальше будем думать. По-честному.
Слово «поровну» она не произнесла. И, может быть, впервые за много лет я услышала в её голосе не решение, а вопрос. Не ответ, а попытку.
Я кивнула. Не потому, что простила. И не потому, что согласилась. А потому, что в конце концов даже на лестничной клетке можно начать разговор, который не заканчивается хлопаньем дверей.