— В пятницу придут, потерпи.
Он говорил это каждый раз. Пять лет — каждый раз в пятницу.
Я открыла кошелёк и пересчитала. Две купюры по тысяче и горсть монет. Среда. До зарплаты — пять дней. Молоко кончилось утром, хлеб — в обед.
— Серёж, у нас две тысячи.
— И что? Не помрём же.
Он не сказал это со злобой. Просто сказал — и пошёл смотреть телевизор. Я стояла на кухне и слушала, как гудит холодильник. Внутри было три яйца, пакет замороженных пельменей и кусок сыра.
Я записала в заметки телефона: яйца — 3 шт, пельмени — 400 г, сыр — остаток. Хлеб — нет. Молоко — нет. Сахар — кончается.
Это не впервые.
За пять лет я научилась считать так, как меня не учили нигде. Буханка хлеба — сорок рублей в «Пятёрочке», если брать «Нарезной», не тостовый. Куриные бёдра — дешевле грудки вдвое, и наедаешься лучше. Пельмени — это ужин на два раза, если не жадничать. Яйца — это завтрак, это обед, это можно в борщ, можно в салат.
Серёжина зарплата приходила двадцать пятого. Моя — двадцать второго. Мы жили между ними как по натянутому тросу: осторожно, не дышать, не смотреть вниз.
В этот месяц я купила Мишке кроссовки — он рос, старые жали уже второй размер. Три тысячи восемьсот. Я думала, что успею до следующего аванса. Не успела.
— Может, у мамы попросить? — сказал Серёжа однажды вечером, в прошлый раз, когда так же кончались деньги.
— Нет.
— Почему нет? Она даст.
Потому что Галина Ивановна даёт не просто так. Деньги от неё — это не деньги, это долг, который никогда не закрывается. Три года назад она одолжила нам двадцать тысяч на холодильник. До сих пор напоминает. Не грубо — она умеет иначе. Приедет, скажет: «Ну как вы тут, не замёрзли? У вас же теперь нормальный холодильник, я помню, помогала».
Я тогда убрала телефон в карман и пошла мыть посуду.
В четверг утром я собрала Мишку в школу — последнее яблоко, бутерброд с сыром, сок из пакета, который оставался с воскресенья.
— Мам, а на обед деньги дашь?
— Сегодня не получится, зайка. Там бутерброд хороший.
Он не спорил. Ему девять лет, он уже понимает что-то — не всё, но что-то. Надевал ранец и смотрел на меня так, что я отворачивалась к плите.
После школы он вернётся голодный. Я заранее знала это и с утра поставила кастрюлю. Борщ без мяса — только свёкла, капуста, лук, морковь, немного томатной пасты. Это стоит около ста пятидесяти рублей и кормит на три дня.
Серёжа пришёл с работы в половине восьмого, понюхал воздух.
— Борщ?
— Да.
— Мясного не было?
Я поставила перед ним тарелку. Он ел молча. Потом встал, поставил тарелку в раковину — и не помыл, как всегда.
— Вкусно, — сказал он уже из коридора. — Только постного мало.
Я смотрела на его тарелку в раковине и думала: может, я что-то делаю не так? Может, надо было иначе распределить? Может, кроссовки можно было купить позже, подождать ещё месяц?
Мишка сидел за столом, доедал третью ложку, не поднимал голову.
Пятница началась с того, что у меня кончился сахар.
Я открыла шкаф, тряхнула пакет — пыль. Без чая не получалось. Мишке в школу, Серёжа должен был уходить в семь.
Полезла в дно сумки — там всегда оседает мелочь. Наскребла сто двадцать рублей монетами.
Шла в «Пятёрочку» пешком — до неё семь минут, это я знала точно. Асфальт был мокрый после ночного дождя, и пахло мокрой землёй и бензином. На входе стояла бабушка с тележкой — долго выбирала между двумя пачками гречки, смотрела на ценники. Я её поняла.
Взяла сахар — пятьдесят девять рублей. Взяла хлеб — тридцать восемь. Взяла пачку дешёвого чая — двадцать два. Стояла у кассы и считала в уме: сто девятнадцать. На один рубль меньше чем было.
— С вас сто девятнадцать рублей.
Я выложила монеты. Кассирша терпеливо ждала, пока я считала.
Пахло хлебом из пекарни в глубине зала. Холодильник с соками гудел слева. По радио играло что-то старое, восьмидесятых.
Руки были холодные от монет. Я сложила их в горсть — тяжёлые, железные, и почти невесомые одновременно.
Одна монета упала на пол.
Я наклонилась, подняла. Десять рублей.
Кассирша смотрела не осуждающе — просто смотрела. Я сгребла монеты в её руку и кивнула.
На улице остановилась. Стояла и смотрела на пакет с хлебом, сахаром и чаем. Три предмета. Сто девятнадцать рублей. До зарплаты — один день.
Серёжа утром сказал, уходя: «Слушай, может, у ребят займу до завтра, если надо».
Я ответила: «Не надо».
Не потому что гордость. Потому что знала: займёт — и завтра эти деньги уйдут на что-то его, не на продукты. Так уже было. Я не злилась — я просто знала.
В пятницу в пятнадцать сорок семь мне пришло уведомление. Я стояла у плиты, мешала остатки борща.
Зачислено: 67 420 рублей. АО «…»
Я дочитала до конца. Отложила ложку.
Мишка делал уроки за столом — шелестел учебником, грыз карандаш.
Серёжа был ещё на работе.
Я написала список. Не торопясь, всё что нужно на следующую неделю: курица, картошка, морковь, лук, масло, яйца, молоко, хлеб, сыр, сахар, чай, макароны. Посчитала — примерно тысяча двести.
Потом открыла раздел «Переводы» и отправила на отдельный счёт пять тысяч. Это была заначка — не Серёжина, только моя. Он не знал про этот счёт. Я открыла его восемь месяцев назад, в марте, когда в последний раз пересчитывала монеты в сумке.
Сохранила пополнение.
Закрыла телефон.
Вечером я сварила нормальный борщ — с мясом, со сметаной. Мишка съел две тарелки и сказал: «Вкусно».
Серёжа сказал то же самое. Потом добавил: «Ну вот, а ты переживала».
Я не ответила. Смотрела, как он ест, — уверенно, не задумываясь, — и думала о счёте на телефоне. Там теперь было двадцать три тысячи четыреста рублей.
Никто об этом не знал, кроме меня.
Иногда этого достаточно.