— Ты уверен, что она не очнётся? — голос Лены был тихий, но в ночном коридоре он звучал, как в микрофон.
— Врачи говорят, что пока нет положительной динамики, — так же шёпотом ответил муж. — Сознания нет, только рефлексы. Она даже не понимает, что происходит вокруг.
Я лежала в палате интенсивной терапии, вроде как в «коме». В голове — туман, в теле — вата. Но слух, как назло, работал идеально.
«Она» — это я.
— А если… вдруг? — Лена вздохнула. — Вдруг она всё слышит?
Он фыркнул:
— Ты много сериалов смотришь. Если бы слышала, уже бы глаза открыла и устроила сцену. Ты же знаешь Машу.
Я бы устроила.
Ещё какую. Но тело пока мне не принадлежало. Только пальцы под одеялом чуть шевельнулись — для меня это было много.
Всё началось с обычной головной боли.
Работа, горели сроки, ребенок просил помощи с проектом, потом давление. Потом — яркая вспышка перед глазами, лестница, на которой внезапно не стало перил, и чёрная дыра.
Очнулась я в белом коконе: капельницы, шипение аппаратов, голоса где‑то над головой.
— Реакция есть, но сознания нет, — говорили врачи. — Шанс, что выйдет, хороший. Главное — время.
Я пыталась подать знак: «Я здесь. Я слышу».
Тело отвечало слабым подрагиванием ресниц.
И вот в этом подвешенном состоянии «между» я услышала их.
— Нам нужно решать, — сказала Лена. — Ты не понимаешь. Если… ну, вдруг… если она не выйдет, тебе придётся всё оформлять. Квартиру, машину, счета. Надо заранее думать.
Она говорила деловым тоном, который раньше приберегала для чужих сплетен.
Моя лучшая подруга со школы. Та самая, которая сидела у меня на кухне и плакала после своего развода. Та, которой я давала деньги, когда её бывший не платил алименты.
— Я уже был у юриста, — ответил муж. — Он сказал, что пока рано. Нет ни завещания, ни решения суда о недееспособности. Всё зависнет. Но если… — он запнулся, — если она умрёт, наследниками будут я и сын. Это не самая большая проблема.
«Не самая большая проблема» — это моя смерть.
Неплохо.
— А что для тебя самая большая? — Лена спросила это так, будто не знала ответа.
Он тяжело выдохнул:
— Кредит.
Потом, после паузы добавил: — И ты.
Если бы я могла, я бы сейчас рассмеялась.
«И ты» — в его голосе было столько усталой нежности, словно это не она каждую неделю присылала мне скрины их переписок «по работе», случайно не тем адресатом, не она «случайно» забыла у нас браслет в ванной.
Я ещё до больницы чувствовала, что между ними что‑то есть.
Но каждый раз гнала мысли: «Это же Лена. Моя подруга. Она не будет».
— Я? — она сделала вид, что смутилась. — Причём тут я?
— При том, что я живу в двух реальностях, — ответил он. — В одной — жена, ее болезнь, ребёнок. В другой — ты. И я не знаю, как их совместить, пока она… — он не договорил.
— Пока она не умрёт? — подсказала Лена.
Тишина. Даже аппарат рядом со мной будто притих.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица, хотя до этого казалось, что её у меня вообще нет.
— Не говори так, — прошептал он.
— А как? — голос у неё стал жёстче. — Ты же сам говорил, что жить так больше не можешь. Что уже год как всё между вами закончилось. Что вы вместе только из‑за сына. Я тебя не заставляла мне это говорить.
Я знала эти фразы.
С них обычно начинаются истории в женских форумах: «Муж сказал, что у нас всё давно замерло». Но одно дело читать это в интернете, другое — слышать у своей палаты.
— Я… — он замялся. — Я не желаю ей смерти.
«Спасибо», — мысленно ответила я.
— Но если так вышло… — продолжил он, — я не могу делать вид, что ничего не чувствую. Я… Я тебя люблю.
Удар. Второй.
Если бы в фильме в этот момент заиграла драматическая музыка, я бы сказала: перебор.
В жизни музыка была другая: писк пульсометра, шарканье тапок медсестры, чей‑то кашель в соседней палате.
— Я тебя тоже, — тихо ответила Лена. — Но я не могу быть просто «той, к которой ты ходишь после реанимации». Понимаешь? Я не вынесу этого. Либо ты честен со мной, либо нет.
— Что значит честен? — раздражённо спросил он. — Я должен сейчас, пока она между жизнью и смертью, зайти и сказать: «Маш, я полюбил твою лучшую подругу»? Ты вообще в своём уме?
— Я хочу, чтобы ты хотя бы в своём уме был, — ответила она. — А не сидел на двух стульях. Я устала быть твоей тайной.
«Тайной» — слово, которое давно уже не подходило.
Тайна — это когда не знаешь. Я знала. Но слушать это так… живьём… было совсем другое.
— Ты понимаешь, что если она выйдет из этого состояния, всё равно придётся что‑то решать? — продолжала Лена. — Ты же не сможешь вернуть всё «как было».
«А я — смогу?» — подумала я.
— Я не знаю, выйдет ли она такой же, — сказал он. — Врач говорил, что могут быть последствия: память, речь, характер…
Я слышала, как он вздохнул.
— Может, она вообще не вспомнит, какая у нас была жизнь, — добавил он. — Тогда мы начнём с чистого листа.
— С кем? — тут же спросила Лена. — Со мной или с ней?
В этот момент во мне все запрыгало.
Я вдруг ясно увидела: даже если я выйду из больницы, у меня уже нет того мужа, с которым я сюда попала. Есть мужчина, который сидит между двумя женщинами и считает, что судьба должна за него выбрать.
— Я не могу бросить её в таком состоянии, — сказал он. — Это будет…
— Это будет честно, — перебила Лена. — Хуже, чем жить с человеком, которого ты не любишь, и врать ему каждый день, пока он учится заново ходить.
Она умела бить в больное.
Я действительно на секунду потеряла сознание — или, может, просто провалилась глубже в темноту.
Когда всплыла, в палате было тихо. За дверью — пусто.
Я лежала и думала о странной вещи: я пережила инсульт, а по ощущениям — похороны. Нашего брака. Моей дружбы. Моей прежней жизни, где я ещё была уверена, что «со мной так не сделают».
Врачи потом радостно фиксировали: «Появляется реакция на речь, сознание возвращается».
Они не знали, какая речь меня из того света вытянула.
Когда меня перевели из реанимации в обычную палату, муж пришёл с цветами.
Лена — с фруктами. Как положено.
— Ты нас слышала? — первым делом спросили глаза мужа. Губы сказали другое:
— Маш, как ты? Мы так за тебя переживали.
— Потихоньку, — ответила я. Голос был слабый, но мой.
Лена приобняла меня, поцеловала в щёку:
— Ты нас напугала. Я всю ночь молилась.
Я посмотрела на неё и вдруг очень спокойно сказала:
— Я слышала вас у палаты.
Она побледнела.
Он побледнел ещё сильнее.
— Что именно? — хрипло спросил муж.
— Достаточно, — ответила я. — В принципе, этого набора хватает.
Лена поставила пакет с фруктами на тумбочку так резко, что яблоко выкрутилось и покатилось под кровать.
— Маш, это… — начала она.
— Не надо, — остановила. — Мне сейчас нельзя волноваться, врачи ругаются.
Муж попытался взять меня за руку.
— Маш, давай не здесь, — прошептал. — Ты только очнулась…
— Как раз здесь, — сказала я. — Я лежу между жизнью и смертью. Это лучшее место, чтобы понять, с кем я хочу жить, а с кем — нет.
Мы не устроили сцену.
Не было криков, разбитых ваз, истерик. Всё было тихо.
Я попросила:
— Выйдите, пожалуйста. Оба. Мне нужно поспать.
Они вышли.
Я перевернулась к стене и позволила себе плакать не украдкой.
Плакала не о том, что муж полюбил подругу.
О том, что я так долго не любила себя, что даже не предполагала: можно не держаться за человека, который обсуждает твоё возможное «если умрёт» как удобный вариант.
Дальше были долгие дни и ещё более долгие разговоры.
С врачами, с психологом, с собой. Потом — с мужем. С Леной разговора не получилось: она написала длинное сообщение о том, что «так вышло», «мы не хотели», «любовь нельзя контролировать».
Я прочитала и не ответила.
С мужем было сложнее.
Он каялся, оправдывался, говорил, что «сам не понял, как это произошло», что «если бы не больница, всё бы иначе».
— Если бы не больница, — сказала я, — я бы ещё год‑два делала вид, что не вижу. А так — услышала сразу всё. Спасибо хотя бы за честность без декораций.
Принятие выглядело просто: я сидела на окне реабилитационного центра и думала, что из всех людей, за которых я так держалась, единственная, за кого я обязана держаться до конца — это я сама.
В результате мы с мужем решили расстаться, когда я уже могла ходить и говорить, не задыхаясь.
Лена из моей жизни исчезла автоматически.
Я не устраивала разбор полётов про дружбу, не писала ей «как ты могла». Я просто поставила её туда, где ей самое место: в прошлое.
Когда я бываю теперь в больницах, меня каждый раз пробирает дрожь в коридоре у палат.
Там, за дверями, люди иногда слышат то, что навсегда меняет их жизнь. И не всегда это слова врачей.