Свекровь позвонила в пятницу вечером, когда я как раз вытаскивала из духовки курицу. Звонок был короткий, деловой, без предисловий — она умела так говорить, будто ты уже заранее должна быть благодарна за то, что она вообще снизошла до разговора.
— Мы приедем в воскресенье. Валера возьмёт отгул, побудем у вас до следующей пятницы.
Пять дней. Я посмотрела на курицу. Курица смотрела в потолок.
— Хорошо, — сказала я, потому что что ещё говорят в таких случаях.
Муж, Дима, стоял в дверях кухни и всё слышал. Он взял с тарелки кусочек хлеба, пожевал и ушёл в комнату. Это был его способ участвовать в семейной жизни — присутствовать где-то рядом, но так, чтобы ни за что не отвечать.
Мы живём в двушке на четвёртом этаже. Не маленькой, но и не такой, чтобы в ней можно было спрятаться от людей, которых ты не звала. Есть спальня, есть зал, где на раскладном диване и предстояло ночевать гостям. Свекровь — Тамара Николаевна — и её сестра Валерия, которую все почему-то называли Валерой, будто это имя само по себе уже характеризовало человека.
Я никогда не любила Валеру. Это нечестно звучит, потому что она мне ничего плохого не сделала — по крайней мере, ничего конкретного, что можно было бы предъявить. Просто от неё всегда пахло чем-то затхлым, не физически, а вот так — изнутри. Она умела войти в чужой дом и через два часа начать переставлять вещи «для удобства». Умела посмотреть на твою занавеску и сказать: «Ну, мило» — так, что хотелось занавеску снять и выбросить.
Воскресенье пришло быстро, как всегда приходит то, чего не ждёшь с радостью.
Я успела поменять постельное бельё на диване, купить творог, который свекровь ела каждое утро, и переставить с полки в ванной свои кремы — Тамара Николаевна имела обыкновение пробовать чужое, не спрашивая, и потом говорить, что ей не понравилось.
В два часа дня в дверь позвонили.
Тамара Николаевна вошла первой — всегда первой, это был её способ напомнить, кто здесь главный. За ней Валера с большой клетчатой сумкой и чемоданом на колёсиках, который грохотал по паркету так, будто внутри лежали кирпичи.
— Ну, здравствуй, — сказала свекровь, оглядывая прихожую. Не меня — прихожую. Потом всё-таки меня. — Похудела.
Это был комплимент, я уже знала. У неё любая фраза начиналась как комплимент и заканчивалась как приговор.
Дима вышел из комнаты, обнял мать, потрепал Валеру по плечу. Сразу стал другим — мягче, моложе, чуть виноватым перед ними обоими за что-то, чего я не понимала.
Первый день прошёл почти мирно. Я приготовила борщ, Тамара Николаевна съела тарелку и сказала, что у неё борщ наваристее, но этот тоже ничего. Валера попросила добавки и поблагодарила — искренне, как мне показалось. Может, я и правда была к ней несправедлива.
Ночью я лежала и слышала, как они разговаривают в зале — тихо, но не тихо. Слов не разбирала. Только интонации — Тамара Николаевна что-то говорила ровно и долго, Валера изредка вставляла короткие реплики. Дима спал рядом, повернувшись к стене.
Я не спала до половины второго.
На второй день Валера нашла мой ежедневник.
Он лежал на подоконнике в зале — я иногда там работала, у окна лучше думалось. Обычная записная книжка, ничего секретного, просто мои списки, заметки, пара страниц с расчётами по ремонту, который мы с Димой планировали на осень.
Я вышла из кухни и увидела: Валера сидит на диване, ежедневник открыт у неё на коленях, и она читает. Просто читает. Без тени смущения.
— Это моё, — сказала я.
Она подняла глаза. Без извинений, без паузы.
— Да, я вижу. Ты серьёзно думаешь делать ремонт в этом году? Это же бешеные деньги.
Я взяла ежедневник. Закрыла. Положила под мышку.
— Валера, пожалуйста, не трогай мои вещи.
Она пожала плечами — не обидевшись, нет. Просто как человек, который не понимает, почему вообще поднимается шум из-за такой мелочи.
Тамара Николаевна в этот момент зашла из ванной и посмотрела на нас. Я не знаю, что она увидела на моём лице, но она ничего не сказала. Только прошла мимо, на кухню, и там загремела чайником.
Вечером Дима спросил, всё ли в порядке. Я сказала: да. Он кивнул с облегчением, которое меня почему-то задело сильнее, чем всё остальное. Ему важно было, чтобы я сказала «да». Не чтобы узнать правду.
Среда началась с запаха чужих духов в моей спальне.
Запах был незнакомый — тяжёлый, сладковатый, с чем-то мускусным внутри. Я стояла в дверях собственной спальни и не сразу поняла, что случилось. Потом увидела: на моей тумбочке стоял флакон духов. Не мой. Валерин — я узнала его, потому что этим запахом от неё несло ещё с воскресенья.
Она заходила в нашу спальню.
Я взяла флакон двумя пальцами, как что-то чужеродное, и вышла в зал. Валера сидела на диване, листала что-то в телефоне.
— Твои духи оказались в моей комнате, — сказала я.
Она подняла голову. Потом засмеялась — легко, необидно, как будто я сказала что-то милое.
— Ой, я заходила утром, пока ты спала — за зарядкой. Розетка у вас там удобная. Наверное, выронила.
Удобная розетка. Пока я спала.
— Валера. — Я положила флакон на журнальный столик между нами. — Не заходи в нашу спальню. Пожалуйста.
— Да ладно тебе, — она снова уткнулась в телефон. — Я же ничего не трогала.
Тамара Николаевна появилась из кухни с кружкой в руках. Она всё слышала — я это знала по тому, как она держала кружку: двумя руками, чуть напряжённо, как будто готовилась что-то сделать с этой кружкой или с кем-то из нас.
— Оля, ну что ты так остро всё воспринимаешь, — произнесла она ровно. Не вопрос. Утверждение. — Своя же семья.
Вот это слово — своя — она умела произносить особенным образом. Так, что оно означало: ты здесь чужая, а мы — свои. И ты должна быть этому рада.
Я ничего не ответила. Просто забрала флакон и отнесла Валере в руки. Та взяла, пожала плечами, убрала в карман халата.
Дима вернулся с работы в половине седьмого. Я ждала, пока он переоденется, пока они поговорят с матерью, пока Валера расскажет ему что-то смешное — она умела быть смешной, это нельзя было отнять. Я слышала, как он смеётся в зале, и накрывала на стол, и думала: вот сейчас. Сейчас он придёт, и я скажу.
Он пришёл на кухню, обнял меня сзади, потянулся к кастрюле.
— Что сегодня?
— Гречка с котлетами. Дим, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Угу. — Он уже открывал крышку, нюхал.
— Валера заходила в нашу спальню, пока я спала. За зарядкой, говорит.
Пауза. Небольшая.
— Ну, может, правда за зарядкой.
— Дима.
— Оль. — Он обернулся. На лице было то выражение, которое я уже знала наизусть: усталость, просьба, лёгкая вина. — Три дня осталось. Просто три дня. Можешь?
Три дня. Как будто я просила его выбрать. Как будто я устраивала скандал.
Я кивнула. Он поцеловал меня в висок и вышел звать остальных ужинать.
В четверг утром я обнаружила, что кто-то переставил в ванной мои кремы обратно — туда, где они лежали раньше, до приезда гостей. Я их специально убрала. Поставила в шкафчик, за дверцу. Теперь они снова стояли на полке, в ряд, и рядом с ними стоял Валерин крем — большой, в белом тюбике, — как будто они все вместе.
Я смотрела на это минуту. Может, две.
Потом накрасилась, оделась и поехала на работу. Весь день я отвечала на письма, проводила созвон, съела сэндвич за рабочим столом и думала о том, что вечером снова надо возвращаться домой. В свой дом. Где пахнет чужими духами и где кто-то переставляет мои вещи, потому что ему так удобнее.
Вечером Тамара Николаевна предложила помочь с ужином.
Это был жест мира — я понимала. Она умела делать такие жесты: неожиданные, почти обезоруживающие. Я сказала: спасибо, не нужно. Она всё равно встала рядом, взяла нож и начала резать лук. Молча. Мы стояли на кухне вдвоём, и это было почти нормально, почти по-человечески.
— Валера в детстве была очень тяжёлым ребёнком, — сказала вдруг Тамара Николаевна. Тихо, не поднимая глаз от луковицы. — После отца — сам понимаешь. Привыкла, что границ нет. Что всё общее.
Я не ответила.
— Она не со зла, — добавила свекровь. И в этот раз в её голосе не было ни торжества, ни укора. Просто усталость. Усталость человека, который объяснял это много раз и знает, что объяснение ничего не меняет.
Я порезала картошку. Тамара Николаевна дорезала лук. Мы поставили всё на плиту.
В пятницу вечером, когда Дима задержался на работе, а я вернулась домой раньше обычного, я услышала голоса из зала. Дверь была приоткрыта. Я не подслушивала — просто шла мимо и остановилась, потому что услышала своё имя.
— ...она слишком напряжённая, — говорила Валера. — Дима с ней намучается.
Тамара Николаевна что-то ответила — тихо, неразборчиво.
— Нет, я серьёзно. Он добрый, ему нужен человек помягче. Она всё контролирует, всё — своё, не тронь. Как с ней вообще жить?
Я стояла в коридоре. За спиной — входная дверь, которую я только что закрыла. Под ногами — паркет, который мы с Димой выбирали вместе два года назад, образец за образцом, в четырёх магазинах.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Толкнула дверь в зал.
Они обернулись одновременно.
Валера — с дивана, Тамара Николаевна — из кресла. На журнальном столике стояли две кружки и открытое печенье в вазочке. Моей вазочке, которую мне подарила мама на прошлый день рождения.
— Оля, ты рано, — сказала Тамара Николаевна.
— Слышала? — спросила Валера. Не испуганно. Почти с вызовом — как будто проверяла, насколько далеко я готова зайти.
— Слышала.
Тишина была плотная, как перед грозой. Я смотрела на Валеру — на её вытянутые ноги в носках на моём диванном подлокотнике, на печенье в её руке, на вазочку с маминым рисунком — и чувствовала, как что-то внутри перестаёт держаться. Не рвётся с криком. Просто — отпускает.
— Берите свои чемоданы и уходите, — сказала я. — Я не собираюсь с вами возиться и терпеть это в своём доме.
Валера засмеялась. Коротко, почти удивлённо.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
— Оля. — Тамара Николаевна поднялась. Голос у неё был осторожный, как у человека, который идёт по тонкому льду и знает об этом. — Давай не будем. Дима приедет через час, поговорим все вместе...
— Дима приедет — и поговорит с вами сам. Это его право. Но вы уйдёте сейчас.
Я не кричала. Голос был ровный — я сама удивилась, насколько ровный. Как будто я говорила не о выселении родственников мужа, а о том, что суп пора снять с огня.
Валера встала. Что-то в её лице изменилось — вызов ушёл, осталось что-то другое. Не раскаяние, нет. Скорее — узнавание. Как будто она наконец увидела линию, которую я провела, и поняла, что я её не нарисовала только что — она была здесь всегда.
— Ты понимаешь, что это скандал? — спросила она.
— Понимаю.
— Дима будет злиться.
— Вероятно.
Она смотрела на меня ещё секунду. Потом пошла в комнату, где они с Тамарой Николаевной спали.
Свекровь задержалась. Мы стояли напротив друг друга — она у кресла, я у двери, — и она смотрела на меня с выражением, которое я не сразу смогла расшифровать. Не злость. Не обида. Что-то похожее на усталое уважение, которое она, кажется, и сама не ожидала от себя.
— Она не плохая, — сказала Тамара Николаевна тихо. — Просто не умеет.
— Я знаю, — ответила я. — Это не меняет ничего.
Свекровь кивнула. И пошла собираться.
Они уложили вещи за двадцать минут. Я сидела на кухне и слышала, как хлопает шкаф, как шуршит полиэтилен, как звякают колёсики чемодана по паркету — тому самому паркету, который мы выбирали в четырёх магазинах. Я налила себе воды и смотрела в окно. Во дворе кто-то выгуливал рыжую собаку. Собака тянула поводок к луже.
В коридоре Валера остановилась.
— Передай Диме, что мы у Светки, — сказала она. Голос был нейтральный. Почти деловой.
— Передам.
Дверь закрылась.
Я сидела ещё минут пять. Потом встала, зашла в ванную и переставила свои кремы обратно — за дверцу шкафчика. Белый тюбик Валеры остался на полке. Я взяла его, вышла в коридор и положила в пакет, который она забыла на вешалке. Завязала ручки.
Дима позвонил в восемь.
— Мама говорит, ты их выгнала.
— Попросила уйти. Это немного разные вещи.
Пауза. Долгая.
— Оль.
— Дима, я слышала, что она говорила. Слово в слово. Про то, что ты намучаешься. Про то, что мне нужно быть помягче.
Он молчал.
— Я не устраивала скандал. Я не кричала. Я просто сказала им уйти.
— Я знаю. — Голос у него был тихий. — Мама мне рассказала.
— И?
Он помолчал ещё немного. Я слышала, как он выдыхает.
— Я поговорю с Валерой.
— Хорошо.
— Это не значит, что всё в порядке. Между нами.
— Я понимаю.
Он приехал поздно. Я уже лежала в кровати, но не спала — слышала, как он открывает дверь, разувается, идёт на кухню. Через несколько минут он пришёл в спальню и лёг рядом, не включая свет.
Мы лежали в темноте и не разговаривали.
Я смотрела в потолок и думала о том, что завтра надо купить хлеб. Что у нас кончился стиральный порошок. Что паркет в коридоре, кажется, скрипнул по-новому — надо посмотреть, не расходится ли.
Дима взял мою руку. Просто взял — молча, без слов.
Я не отняла.
Но и не сжала в ответ. Не сразу.