Начало двухтысячных. Обычная гастрольная «Газель» на трассе в Великий Новгород, двенадцать человек внутри. В какой-то момент водителю резко плохеет — машину бросает по дороге навстречу фурам.
Пассажир с переднего сиденья одной рукой перехватывает руль, второй намертво держит водителя. Секунды. Он не кричит, не зовёт на помощь. Сам выбирает место и намеренно уводит тяжёлый автомобиль в кювет — туда, где растут берёзы. Стволы деревьев сработали как тормоз. Все двенадцать живы.
Почти мистическая деталь: всё это произошло сразу за знаком населённого пункта с названием Умирание.
Никакого пафоса после. Скляр оценил случившееся коротко и сухо — и замолчал. Те, кто привык видеть в нём лучезарного певца с экрана, снова не узнали его: в решающую секунду этот закрытый, хмурый человек взял на себя ответственность за всех — и не сделал из этого ни истории, ни повода для интервью.
«Двадцать копеек — и два сеанса в кино»
Курск, пятидесятые. Мальчик каждое утро прорывался мимо старшеклассников, которые у входа в школу привычно трясли младших. У него в кармане было ровно двадцать копеек на завтрак. Отдавать нельзя: один билет в кино стоил десять. Значит, спасённая мелочь — это два сеанса.
Во дворе он пользовался особым авторитетом. Если кто-то из соседей забывал ключи от квартиры — звали его. Мальчика обвязывали верёвкой за ремень и спускали с верхних этажей прямо к форточке. Он висел над землёй, лез внутрь и поворачивал замок. Просто потому что не боялся.
Привычка лезть туда, где остальные останавливаются, появилась задолго до всесоюзной известности.
Родители — оба инженеры. Отец лично проектировал добрую половину Курска, к нему очередь за консультациями не заканчивалась даже на пенсии. Семья ценила честный труд и прямоту. Но было в доме и молчание. Дед по отцовской линии во время войны попал на принудительные работы в Германию, весной сорок пятого его освободили американские солдаты. Предлагали остаться в Европе — отказался, вернулся домой. А дома долго не мог найти работу.
Когда студент Скляр впервые заполнял анкету для поездки за рубеж и дошёл до графы «были ли родственники в плену», он пошёл к отцу. Тот взял паузу на весь день. Потом сказал: пиши «нет».
С тех пор семейное прошлое существовало в двух версиях.
«Рижский вокзал дважды менял судьбу»
Москва, начало семидесятых. Пятнадцатилетний курский школьник спускается в метро у Рижского вокзала — просто приехал к родственникам. В толпе его замечает ассистент режиссёра. Случайный разговор, пробы — и первая роль в фильме «Юнга Северного флота».
Домой Игорь вернулся знаменитостью. Телефон раскалялся от звонков поклонниц. Ровесники завидовали и провоцировали — выручал бокс.
Москва как театральная столица его потом не взяла: все столичные училища отказали. Родители ждали, что сын одумается и выберет надёжную инженерную специальность. Он уехал в Ленинград и поступил в ЛГИТМиК — на курс к Льву Додину.
Армия обернулась кавалерийским полком, собранным специально для батальных киносъёмок. Шесть утра — не зарядка, а конюшня: чистить, поить, кормить. Первые месяцы ноги стёрты о сёдла до крови. Через три месяца — держится в седле, как на диване. В военном билете навсегда осталась редкая запись: рядовой кавалерист, коновод-трубач.
Спустя почти десять лет тот же Рижский вокзал стал площадкой фильма «Мы из джаза». Одно место — две точки, где жизнь резко меняла направление. Скляр относился к совпадению без мистики, но считал его знаковым.
«Это может быть ваша любимая песня. Но не моя»
Середина восьмидесятых. Скляр и композитор Игорь Николаев встали к микрофону почти ради шутки. «Комарово» — лёгкая мелодия, никаких ставок на успех.
Страна накрылась этой песней мгновенно. Центральное телевидение, саундтрек к фильму, шестнадцатый выпуск «Ну, погоди!». Плакаты на стенах у миллионов девушек. Огромные залы — только потому что он.
А дальше началась ловушка.
Драматический актёр с серьёзной театральной школой, ученик Додина, человек, которого старые профессиональные джазмены после «Мы из джаза» спрашивали: «А где вас можно послушать вживую?» — вдруг оказался заперт в образе курортного весельчака. От высокооплачиваемых стадионных «чёсов» он принципиально отказывался. На просьбы снова спеть «Комарово» отвечал ледяно.
Песня открыла ему самые большие площадки страны и одновременно сузила его до нескольких лучезарных минут, от которых он потом десятилетиями отделял себя.
В девяносто четвёртом вышел фильм «Год Собаки». Зрители ждали знакомую улыбку — на экране появился жёсткий беглый заключённый рядом с Инной Чуриковой. Массовым хитом не стало. Зато «Кинотавр» дал премию за лучшую мужскую роль, а Берлин — «Серебряного медведя». Критики впервые посмотрели на него без привычных ожиданий.
Скляр сам говорил: в жизни он скорее мрачный и глубоко рефлексирующий человек. Хмурость в зрелые годы — не поломка. Просто маска наконец сползла.
«Дом, где жил друг»
Ленинград, начало восьмидесятых. Молодому актёру некуда было деться — буквально негде жить. Его однокурсник Андрей Краско предложил переехать к ним с женой Натальей Акимовой. Без колебаний, как это бывает только в молодости.
Трое в одной небольшой комнате: общий быт, общий курс, общий театр.
По словам Скляра, Наталья понравилась ему с первой встречи. Он долго подавлял это, старался ничего не делать. А потом — решение приняла она сама. Ушла от мужа.
Андрей остался один. Его личные дневники опубликовали уже после его ухода из жизни. Там — коротко и без прикрас: после разрыва он потерял всё. Семью, друга, себя. Последовали тяжёлые времена, госпитализация.
В комментариях этот эпизод по сей день раскалывает зрителей пополам. Для одних — непростительное предательство человека, который дал тебе кров. Для других — взрослая женщина сделала свой выбор, и назначать Скляра единственным виновным слишком просто.
Правых здесь не назначить. Три человека вышли из той комнаты с совершенно разными судьбами.
В две тысячи шестом Скляр молча стоял на поминках Краско среди коллег. Немногие знали: незадолго до этого они всё-таки поговорили и помирились. Но поздний разговор не вычеркнул ни горечи из дневников, ни потерянных в молчании десятилетий.
Игорь Борисович говорил прямо: прошлые решения до сих пор не дают ни есть, ни спать. Это, по его словам, и есть настоящий личный ад. Прощение друга не научило его прощать самого себя.
«Женщина, которая прилетела первой»
Конец семидесятых. Игорь и Наталья уехали по распределению в Сибирь — подальше от болезненного разрыва. Томский театр тогда только строился. Крошечная промёрзшая комната, постоянно не хватало денег. Держались вместе.
Потом Додин позвал обоих в Ленинград, в Малый драматический. Но даже вернувшись, Скляр не спешил под венец. Говорил прямо: сначала жильё и твёрдая почва под ногами, потом — свадьба. Наталья ждала.
Десять лет.
Расписались, когда наконец получили двухкомнатную квартиру на набережной Робеспьера. В девяносто первом родился сын Василий.
После триумфа «Мы из джаза» незнакомые люди на улицах бросались к нему как к старому другу. Скляр нашёл самый простой и разрушительный способ справляться с этим постоянным вниманием. Позже он честно признавался: в какой-то момент спиртное казалось единственным способом сбить напряжение. При этом — ясно видел тупик и не раз обращался к врачам.
Окружающие завидовали Наталье. Казалось — вытянула счастливый билет. Но мало кто видел, каково это: бесконечные звонки поклонниц, изматывающая ревность, изнанка чужой славы.
Две тысячи третий год, гастроли в Тюмени. Скляр попал в больницу с инфарктом, срочная операция. Наталья не стала выяснять отношения. Взяла билет — и прилетела.
Когда всё остановилось и осталась только больничная палата, рядом оказалась не публика и не героини газетных заметок. Та, что ждала десять лет без свадьбы.
После больницы — полная смена привычек. Бросил пить, бросил курить. Лечащий врач удивлялся: принимает таблетки строго по часам, без единого пропуска. Будто переключил внутренний тумблер.
«В крепости должно быть своё знамя»
На одном фуршете в середине девяностых Скляр обратился к мэру Петербурга Собчаку по поводу участка. Выделили землю в Павловске — голое картофельное поле.
Первого июня девяносто пятого заложили фундамент. Перед тем как залить бетон, он вместе с маленьким Василием бросил в основание две серебряные монеты на счастье. Строили почти восемь лет.
Дом в стиле австрийского шале. Сложную межкомнатную арку Скляр рассчитал сам — набросал чертежи в школьной тетрадке в клеточку. Старинный французский дресуар нашёл в запущенном состоянии и отреставрировал с другом-краснодеревщиком. На участке — высокий флагшток. На нём всегда Андреевский флаг.
- Дом — это крепость, — объяснял хозяин. — А в крепости должно быть своё знамя.
Каждое утро он встаёт раньше всех, выпускает собак, обходит участок. Разводит огонь в камине, сжигая садовые ветки. Потом едет на конюшню — семь минут от дома. Там его ждёт тракененский жеребец по документам Ленфильм, а по-домашнему просто Лёша. Чистит денник сам, говорит: только такая работа руками по-настоящему снимает напряжение после сложных ролей.
К людям он присматривается долго. Животным начинает верить почти сразу.
В соборе в Павловске его сын Василий читает молитвы. Сын двух актёров попробовал философский факультет, акробатику, журналистику, психологию, режиссуру, даже снялся в сериале. В двадцать четыре года окончательно выбрал духовную семинарию. Не побег, не чужое решение — итог долгих самостоятельных поисков.
Игорь Борисович стоит среди прихожан и слушает голос сына. Говорит, что принял этот выбор без родительских амбиций: гораздо важнее видеть ребёнка по-настоящему счастливым.
Но сам — к исповеди подойти не может. Переступить через себя и назвать грехи вслух мешает гордыня, которую он пока не победил.
Он мог войти в храм и услышать голос сына. Произнести собственные признания вслух оказывалось труднее, чем сыграть их перед полным залом.
В ежедневнике Скляра давно обведено число восемнадцать. Восемнадцатого декабря он родился. Восемнадцатого февраля — инфаркт. Восемнадцатого июля не стало отца, восемнадцатого октября — матери. Восемнадцатого ноября микроавтобус улетел в берёзы.
Никакой мистики он вокруг этого не строит. Просто старается в эти дни никуда далеко не ехать. Лучший вариант — остаться дома или погулять в парке.
Утром поднять флаг. Днём почистить конюшню. Вечером выйти к публике, которая всё ещё ждёт «Комарово».
Песня так и не стала ему близкой. Но он научился жить рядом с ней — не отдавая ей всего.