Георгий перекрестился на низкую дверь и шагнул в полумрак. Изба пахла старой древесиной, ладаном и той особенной, едкой чистотой, которая бывает только в жилищах очень строгих староверов.
Агафья Лыкова сидела у окна и молча перебирала горох. Она даже не подняла головы, когда он вошёл, но Георгий знал: она заметила его ещё за полкилометра, когда он карабкался по осыпающемуся склону с рюкзаком за спиной.
— Здравствуй, матушка Агафья, — устало выдохнул он, ставя ведро с привезённой из города крупой на лавку.
— Помощника тебе прислали. Я — Георгий.
— Ну здравствуй, коли не шутишь, — голос у неё был чистый, как ручей, но колючий, будто ледяная корка.
— Только помощники твои, паря… Туда же.
Она замолчала. Тишину нарушал только треск лучины да далекий шум Хакасии за стенами заимки.
Георгий поселился в новой избе. Добротный сруб, который прислали строить по благословению одного большого начальника, стоял в двадцати шагах.
Агафья назвала его «гостиным двором», но переступила его порог лишь раз — посмотреть, не скверна ли доска. Свою же старую каморку она не доверяла никому.
На второй день он решил проявить рвение. Встал до свету, сходил к ручью, натаскал два ведра. Занес в сени.
Из щели вынырнула Агафья — маленькая, сутулая, в чёрных тряпках.
— Ты это чего? — спросила она беззлобно, но с металлом в голосе.
— Воды принес, матушка.
— А кто просил?
— Так вы же спину маете.
— Спина моя — грехи мои, — отрезала она. — А вода твоя не намоленная. Кто её знает, с каким словом ты её черпал.
С этими словами она подошла, взяла ведро и выплеснула воду прямо в грязь у порога.
Георгий сжал зубы. Ему хотелось сказать, что в городе у него приход, что у него дьяконский сан и что он не мальчик на побегушках. Но он промолчал. Тайга не любит громких слов.
Через неделю случилась беда. Заболели козы. Агафья заперлась в хлеву, шептала молитвы, но одна коза всё равно слегла.
Георгий молча взял топор и ушёл в лес. Вернулся через три часа, скинул с плеч вязанку свежего тальника.
— Зачем? — спросила Агафья, выглянув из хлева.
— Ветки мягкие. Козе подстилка нужна сухая. У вас тут с гнильём всё, — буркнул он.
— А ты, ишь, грамотный...
Они стояли друг напротив друга: он — высокий, бородатый, в залатанной рясе, она — похожая на лесное коренье. И вдруг Георгий не выдержал.
— Агафья Карповна! — сказал он громко.
— Я дьякон. Господь велел нам помогать ближним. Воды я принёс? Принёс. Дров наколол? Наколол. А вы мне — «не по правилам». Нет уж, давайте так: молиться будем вместе, по чину, а жить будем по-человечески.
Она замерла. Пауза затянулась. Георгий уже пожалел о своей вспышке, приготовился собирать вещи.
— Молитва — это давай, — тихо ответила она.
— Вместе — оно крепче. А насчёт воды... — Агафья сморгнула, отвернулась к лесу.
— Воду таскай. Только пустую-то не лей. Сама пить буду.
Георгий облегчённо выдохнул.
Лето выдалось тяжёлым. Георгий пахал огород в три погибели — земля на заимке каменная, картоха родится плохо.
Он косил сено, чинил забор, ставил подпорки под крышу старой избы, которая грозилась рухнуть. А вечером они садились за длинный стол. Георгий читал Псалтырь, Агафья подпевала тоненьким голоском, путая древние слова.
Однажды он поймал её на том, что она дрова из его поленницы не трогает, а таскает свои, кривые, с низины.
— Я же наколол, — сказал он.
— Твои — для бани, — отрезала Агафья.
— А мои — для печи. Печь моя старую кровь любит.
Георгий только покачал головой. Изба старая, коза больная, хозяйка с характером — а живы. Держатся.
Поздно вечером, когда ветер с Саян нагонял тучи, Георгий сидел на крыльце своей новой избы. Агафья вышла к нему, кутаясь в рваный тулуп, и молча положила рядом краюху хлеба — ржаного, чёрного, печёного на листе из старой печной заслонки.
— Спасибо тебе, Георгий, — сказала она почти неслышно.
— Тяжело мне без помощника. Одна я тут умру — никто и не споёт.
— Спой, матушка, — ответил он. — Спой «Ангела вопияше». Ты хорошо поёшь.
И над заимкой, над глухой тайгой, где даже вертолёты летают не чаще раза в год, поплыл древний распев — старухи и дьякона.
Двое против всего мира. По правилам и не по правилам.
Но вместе.