Прочёл любопытное толкование Кэрол Эмерсон последнего свидания между Онегиным и Татьяной в «Евгении Онегине». Это, мол, мысленный разговор Онегина со своей новородившейся совестью. И правда… Как мог Онегин попасть незамеченный никем из слуг аж в спальню Татьяны?
«…Набоков пишет: "Во всем этом – атмосфера, напоминающая сон. Как в волшебной сказке, дверь бесшумно отворяется перед ним. Он проникает в заколдованный замок. И как во сне, он находит Татьяну перечитывающей одно из его трех писем". Скорость, с которой Онегин мчится к любимой им женщине, необъяснимое отсутствие кого-либо из лакеев у дверей и в прихожей княжеского дома, невероятная легкость, с которой Онегин попадает в будуар Татьяны, - все это не раз расценивалось разными критиками как напоминающее описание сновидений, логику сказок…
…Нас не должно удивлять, что Онегин проскользнул незамеченным в комнату Татьяны: это - воображаемое путешествие, которое он мысленно репетировал несколько месяцев подряд. Теперь он пишет свой роман…».
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна
«…она бесчувственна, как тень. Что делает Онегин в этой напряженной и вместе с тем статичной сцене? Он еще не поэт ("И он не сделался поэтом, /Не умер, не сошел с ума") и еще не наделен поэтической музой. Однако Татьяна, я думаю, становится ему доступна – в качестве его внутренней совести, она и есть тот самый голос, который входит в него и делает его глубже и серьезнее в её присутствии…
Татьянино же физическое присутствие необязательно, она может быть вызвана воображением, что в общем-то вполне прилично для музы этики».
Речь Татьяны скорее мужская, чем женская.
«Татьянин тон в этом монологе мужской. На протяжении всего этого монолога Татьяна называет его по фамилии, - "Онегин", т.е. так, как мужчины обращались в те годы друг к другу».
Онегин, помните ль тот час…
Онегин, я тогда моложе…
А мне, Онегин, пышность эта…
Онегин, видела я вас…
«Этот болезненный, но необходимый разговор должен был происходить нс между мужчиной и женщиной, а между "двумя" мужчинами – между Онегиным и его внутренним "я". Согласно моему сценарию, это именно так. Вся ее манера говорить (когда она возвращается к воспоминаниям) совершенно не совпадает с тем принятым стилем женских салонов "карамзинской школы" - сентиментальным, жеманным и восторженным. Ее тону свойствены скорее мужские достоинства, столь ценные для самого Пушкина: упрямство, гордость, честь.
Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей...
Более того, многое из того, что Татьяна говорит Онегину, звучит логичнее, если представить себе, что это обращение Онегина к самому себе, - так сказать, самооткровение. Она отвергает его, - так же, как и его внутреннее "я", теперь уже в большей степени наделенное совестью и чувством ответственности, поскольку Онегин знает, что не заслуживает ее любви. Если Татьяна вспоминает "одну суровость" в реакции Онегина на ее письмо, то мы знаем, так же как и Онегин знает, что это несправедливая оценка его искреннего тона и благородства его поступка в тот роковой день. В нынешних условиях, однако, он наказывает себя незаслуженными упреками и – по понятным причинам – все время хочет казнить себя за то, что в свое время упустил возможность счастья, по крайней мере счастья, как он понимает его сейчас и к которому не был готов тогда. Последний Татьянин монолог любопытен и в других отношениях. Она бросает ему обвинения в том, что он влюблен в нее сейчас из-за богатства, знатного имени и близости ко двору. Но каким же образом наша сдержанная, мягкая, воспитанная, с прекрасными манерами Татьяна могла превратиться в такого беспощадного коршуна? Между тем Онегин, с недавно проснувшейся совестью, вполне мог заподозрить себя в такой низости и заниматься самобичеванием».
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен,
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?
«Далее, что касается одной из самых обычно щедро цитируемых реплик из последнего монолога: "А счастье было так возможно, /Так близко!..". Логически говоря, - это слова, которые могут принадлежать только Онегину. Не следует забывать, что в те далекие от нас времена была только одна возможность – для него, ему принадлежало мужское право проявлять инициативу ухаживания в этой сфере, где "счастье было так возможно, так близко".
В последней сцене, когда Татьяна внезапно поднимается и уходит, Онегин - "как будто громом поражен". Неудивительно, что он под таким сильным впечатлением от ее слов. Эти слова принадлежат ему, лучшему, что в нем есть, - его совести. Сейчас в нем говорит его творческое начало - муза, которая будит в нем важнейшие нравственные ценности».
Татьяна – как двигатель, которому не важно, куда… а Онегин – как движитель, колёса, скажем, которые ответственны, куда…
Зачем так сделал, мол, Пушкин, она не стала вникать?
А, по-моему, можно б и вникнуть. Солипсистский романтизм, для которого ценна лишь прекрасная внутренняя жизнь из-за отвратительной внешней, потому безнравственный для обычных людей, так уж сильно не отчаивающихся в Этой жизни. Вот такова – безнравственна – Татьяна-двигатель. Ей бы только двигать.
Пушкин, превратив её в конце романа в новордившуюся (с итоговым торжеством Добра над Злом) совесть Онегина, превратил его в человека, отказавшегося от безнравственности романтизма, пусть и ценой отказа от блеска того.
6 июня 2026 г.
