Я думала, страшнее всего — стоять одной перед палатой, что желает тебе костра. Оказалось, страшнее — смотреть, как человек выбирает тебя, и слышать, как от этого выбора с сухим треском раскалывается весь его мир.
Збыслав не снял ладони с моего плеча, пока палата не опустела. А опустела она надвое. Одни выходили, низко кланяясь князю, как и заведено от века. Другие глядели сквозь меня, будто я уже не человек, а дым над погасшим костром. И между этими двумя людскими потоками, у самого порога, стоял Радимир — и улыбался так тепло, словно он один во всём Червене искренне рад за нас обоих.
— Княже, — сказал он мягко, проходя мимо. — Ты сделал, как велело сердце. Дай боги, чтобы земля не сочла тебя за это слабым. — Поклонился мне отдельно, ниже, чем следовало. — Княгиня.
И ушёл раньше, чем Збыслав успел ответить. Он всегда уходил так: оставив слово висеть в воздухе, чтобы оно дозрело само.
К вечеру Червень гудел, как улей, в который сунули головню.
Гридя нашёл меня в переходе — конопатый, взъерошенный, с тем выражением, с каким приносят дурную весть и заранее за неё извиняются.
— Половина младшей дружины не вышла на смену, княгиня, — выговорил он тихо. — Говорят... — он сглотнул. — Говорят, князь приворожён. Что ты ему отвела очи седой своей прядью. Простите. Я не верю. Я просто чтоб вы знали.
— Знать всегда лучше, чем не знать, — сказала я. В реанимации это было первым правилом: сперва увидь рану, потом лечи. Здесь раной был целый двор. — Спасибо, Гридя. И за утро спасибо. Ты головой за меня ручался. Я не забуду.
Он покраснел до самых ушей, которых и шлем-то не прятал.
— Да чего там. Вы нас латали, когда мы с рубежа возвращались не целыми. Ведьмы дружину не штопают. — Помолчал, мрачнея. — Только теперь, может, и штопать скоро некому станет. Раскололись мы, княгиня. Надвое.
Надвое. То самое слово, что я услышала треском в палате.
Любава ждала в моих покоях — бледная, злая и зарёванная разом. Кинулась обнимать, потом отстранилась, будто застеснявшись.
— Дура я, при всём дворе рот раскрыла, — всхлипнула она. — Меня теперь засекут, как пить дать.
— Не засекут, — сказала я и сама не знала, правда ли. — Ты сказала правду. Что наузы подбросили. Это не дура. Это храбрая.
Кузьма выбрался из-за печи, обнюхал Любавин подол, чихнул и сел рядом, привалившись мохнатым боком, — как умел утешать только он. Любава, не глядя, опустила ладонь ему на макушку. Моя стая. Маленькая. Но была.
Збыслав пришёл, когда совсем стемнело.
— Тебя одну на этом ярусе оставлять нельзя, — сказал он с порога, без «здравствуй». — Полдвора точит зубы. Перейдёшь в покои рядом с моими. Гридю и двоих, кому верю, поставлю у дверей.
— То есть под замок, — уточнила я.
— То есть под защиту. — Он шагнул ближе. В полумраке лицо его было серым от усталости — день, когда выбираешь жену против рода, даром не проходит. — Я уже хоронил женщину в этих стенах, Мирослава. Велену не уберёг. Тебя — уберегу. Даже если придётся запереть дверь от собственной дружины.
Дверь он запер сам. Изнутри. И вот тогда вдруг оказалось, что мы — впервые за всё это время — остались по-настоящему наедине. Не на людях, не во дворе, не над чужой могилой. Двое. И запертая дверь.
Странно это было: полмира за дверью хотело нашей смерти, а внутри стояла тишина. Я опустилась на лавку у печи. Он постоял, потом сел рядом — тяжело, как садятся, сняв доспех.
— Зачем ты это сделал? — спросила я. — Там, в палате. Ты ведь не доказал, что я невиновна. Ты просто... встал. Теперь тебе полдвора враг.
Он долго молчал.
— Я женился на тебе ради крови, — сказал наконец. — Ты это знаешь. Ради Грани, ради союза, ради козыря в большой игре. Расчёт. — Он повернул голову, и светлые глаза в полумраке были совсем не звериные — человеческие, усталые. — А нынче утром я смотрел, как двор складывает для тебя костёр, и понял, что расчёт мне без тебя не нужен. Что ты нужна мне не как ключ. А просто — нужна.
В груди у меня качнулось то самое тепло, которое я столько раз гнала прочь, — потянулось к нему, как игла к северу. Ждана говорила: что одного из пары сыщет, то и другого не минует. Беда вдвое. Тогда это звучало старушечьей присказкой.
— Я тоже привыкла считать, — сказала я тихо. — Что я здесь — пока полезна. Пока держу Грань, пока шью раны. — Я подняла на него глаза. — А ты только что сказал — нужна. Не полезна. Нужна.
— Нужна, — повторил он. И поднял руку — медленно, будто боялся спугнуть, — и заправил мне за ухо седую прядь. Ту, что двор окрестил ведьминой меткой. — Вот это — оттого, что ты держала мой мир. Не дам, чтобы за это тебя жгли.
Я не отстранилась. Впервые — не отстранилась.
Он наклонился. Или я. Кто первым одолел последний вершок между нами, я так и не поняла — и после не могла вспомнить, как ни старалась. Знала только, что губы его были тёплыми, что пахло от него хвоей и стылой рекой, и что вся осторожность двух жизней, вся броня врача, приученного не привязываться, чтоб не терять, — всё это вдруг перестало хоть что-нибудь значить.
Поцелуй ещё горел на губах, когда в ставень коротко и страшно ударило.
Стрела впилась в столб кровати — на ладонь от моей головы. Древко ещё дрожало. К нему был привязан клочок грубой ткани, и углём на нём намалёван волк. Перечёркнутый крест-накрест.
Покушение было уже не на меня.
На нас обоих.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань»
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят через день.