В лагерь Таню отправили потому, что маме дали путевку на работе. Отказаться было неудобно: в бухгалтерии сразу говорили: «Ну ты что, Люда, ребенок же на море не ездит, хоть в сосны вывези».
Тане было двенадцать лет. Перед отъездом она сказала, что ей все равно, а в первую ночь долго лежала и смотрела в потолок. В первый день она разложила вещи в тумбочке, отдельно положив пакет с печеньем «Юбилейное» и белье, аккуратно свернутое мамой ровными стопками. На крючке висело мокрое полотенце, чужое, синее. Его хозяйка, девочка с соседней кровати, сказала:
— Не трогай, оно почти чистое.
Таня убрала свою зубную щетку дальше от полотенца и запомнила, что к чужим вещам здесь лучше не прикасаться.
Телефон в лагере стоял внизу, около комнаты старшей вожатой. Не автомат, а обычный городской аппарат бежевого цвета, с тяжелой трубкой, потемневшим диском и круглым пятном на месте, где когда-то была наклейка. Звонить домой разрешали вечером, после ужина, когда дети уже начинали беситься от переизбытка овсянки и свободы. У телефона стояли молча и часто смотрели на дверь: кто-то плакал заранее, кто-то держал в руке бумажку с номером, кто-то кричал в трубку так, будто мама находилась не в городе, а на соседней планете.
— Мам, я нормально! Нет, не украли! Нет, я шапку не потерял! — орал мальчик из четвертого отряда.
Таня ждала своего звонка два дня. Первый вечер ей сказали, что линия занята. Второй — что уже поздно и «нечего тут всем по часу висеть, у нас режим». Она не спорила. В лагере спорить с вожатыми было бессмысленно: у них были свистки, журналы и усталые лица людей, которым за день уже десять раз жаловались на мокрые волосы, потерянные носки и кашу.
На третий вечер Таня наконец взяла трубку. Номер она знала наизусть, но все равно крутила диск медленно, проверяя каждую цифру. В трубке пошли длинные гудки. Один, второй, третий. Она уже приготовилась обидеться, потому что мама обещала быть дома после семи. Мама всегда обещала точно: «Я после семи дома, звони».
На пятом гудке трубку сняли.
— Алло, — сказала мама.
Таня не сразу поняла, что именно не так. Голос был мамин. Тот самый, немного уставший, с хрипотцой после работы, где вечно кто-то открывал окно, а кто-то закрывал, и все болели по очереди. Но он был слишком ровный. Как когда мама говорила с начальницей по телефону: «Да, Мария Степановна, конечно, я посмотрю ведомость». Дома мама так не говорила. Дома она могла сказать: «Танюш, ну ты чего молчишь, я тут вся в муке, у меня оладьи горят». Или: «Быстро рассказывай, пока суп не убежал».
— Мам, это я.
— Да, Танечка, я слышу.
Танечка. Мама называла ее Танечкой редко. Обычно — Таня, Танька, иногда «гражданка начальница», когда Таня начинала командовать. Танечкой ее называли в поликлинике, когда врач щупал живот холодными пальцами.
— У нас сегодня в столовой рыба была, — сказала Таня, потому что с чего-то надо было начинать. — Но она как подошва.
— Хорошо, хорошо, — ответила мама.
Таня нахмурилась. Рыба как подошва — это не хорошо. Мама должна была фыркнуть, спросить, ела ли она хлеб, и сказать, чтобы не выпендривалась, дома тоже не ресторан «Прага». Но мама сказала «хорошо» таким тоном, как будто Таня сообщила, что доехала без происшествий.
Сзади кто-то из девчонок дернул Таню за край футболки:
— Долго не болтай, мне тоже надо.
Таня отвернулась к стене. На стене висела выцветшая инструкция: «Разговор по телефону не более пяти минут». Кто-то ручкой дописал: «А если любовь?»
— Мам, ты там?
— Да.
Пауза вышла маленькая, но Таня ее услышала. В трубке было не совсем тихо. Обычно у них дома на кухне гудел холодильник «Бирюса», за стеной у соседей сверху топал мальчик Леша, а если мама говорила из комнаты, то где-то далеко бормотал телевизор. Сейчас телевизора не было. Холодильник тоже будто затаился. Зато что-то звякнуло — не громко, как стакан о стакан.
— Ты на кухне? — спросила Таня.
— Нет. В комнате.
Мама опять сделала паузу. И после паузы добавила:
— Все нормально.
Таня сильнее сжала трубку.
— А почему ты в комнате? Ты же картошку собиралась ставить.
— Я потом поставлю.
В трубке послышался кашель. Мужской. Короткий, будто человек не хотел кашлять, но не удержался. Таня даже не сразу сообразила. У них дома мужчин не было. Папа жил в другом городе и звонил раз в полгода, обычно перед Новым годом, спрашивал: «Как учеба?» — и этим считал, что выполнил отцовский долг. Дядя Коля, мамин брат, мог зайти, но у него кашель был другой, громкий, с обязательным «тьфу ты, курево проклятое». А этот кашель был чужой, сухой и взрослый.
Таня прижала трубку сильнее.
— Мам, кто это?
— Что кто?
— Кто кашлял?
— Никто. Это… это у соседей, наверное.
У соседей? Через телефон? Таня посмотрела на шнур, который закручивался спиралью и был весь серый от рук. Она не была гением техники, но понимала, что из маминой комнаты слышен тот, кто находится рядом с мамой.
— У нас соседи не кашляют так, — сказала она.
Мама тихо вдохнула. И не ответила сразу. В лагере за Таниной спиной хлопнула дверь, кто-то засмеялся, кто-то крикнул: «Ира, у тебя шампунь вытек!» От столовой тянуло вареной крупой и мокрыми соснами. Все вокруг было обычное, липкое, вечернее, детское. А в трубке Таня слышала мамину комнату, привычную до последней тени, и рядом с мамой был кто-то чужой.
— Таня, как ты там? — спросила мама. — Не мерзнешь ночью?
— Мам, июль.
— Ну мало ли. Одеяло есть?
— Есть.
— Вот и хорошо.
Таня представила, что мама стоит около телефона, плечо поднято, трубка прижата к уху, глаза куда-то в сторону. Мама так смотрела, когда в магазине ей давали сдачу мелочью и надо было считать, а сзади уже дышала очередь.
— Мам, а ты одна?
Слова вышли тихо. Таня сама не ожидала, что спросит так прямо. Она боялась ответа, но после маминого «Танечка», кашля и выключенного телевизора уже не стала заходить издалека.
— Конечно, — сказала мама.
И сразу после этого вдалеке, совсем рядом с мамой, мужской голос негромко произнес:
— Спроси про ключи.
Таня застыла. Даже девочка с вытекшим шампунем за спиной будто исчезла. В трубке было слышно, как мама шевельнулась, может, рукой закрыла микрофон, но поздно. Голос был не мамин, не дяди Колин, не соседский. Чужой. Низкий, спокойный, не злой даже. От этого стало хуже. Если бы он кричал, было бы понятно: беда. А он сказал почти буднично, как говорят в прихожей: «Где пакет?»
— Какие ключи? — спросила Таня.
Мама быстро сказала:
— Никакие. Танечка, мне сейчас неудобно говорить, ты не волнуйся.
— Мам, кто там?
— Никого нет.
— Я слышала.
— Тебе показалось.
Тане стало обидно. Даже не страшно сначала, а именно обидно, как бывает, когда взрослые считают тебя совсем дурочкой. Она знала их квартиру лучше многих взрослых. Знала ее по одному щелчку замка, по капризному огню на плите и по маминой слишком вежливой интонации. И сейчас мама врала. Не потому что хотела, а потому что не могла иначе. Это Таня тоже поняла, хотя ей было двенадцать, а в двенадцать лет тебе еще кажется, что взрослые врут только для удобства.
— Ты можешь сказать «суп», если тебе нельзя говорить? — вдруг спросила Таня.
Она сама не знала, откуда взяла этот глупый шпионский прием. Может, из книжек про разведчиков, которые они с Олей читали на даче. Там все было красиво: пароль, явка, фонарь в окне. В жизни пароль получился «суп», потому что рядом вожатая листала журнал, а за спиной кто-то спорил, кому звонить в Днепропетровск.
Мама молчала.
— Мам?
— Не придумывай, пожалуйста, — сказала мама. — Ты в лагере, отдыхай. У тебя все хорошо?
И опять этот чужой голос, уже тише, но Таня услышала:
— Не тяни.
У Тани вспотела ладонь. Трубка стала скользкой. Она прижала ее двумя руками, как маленькая, хотя рядом стояли девчонки и могли потом смеяться. Но девчонок она уже не замечала. Важным было то, что дома кто-то велел маме не тянуть. У них дома. В комнате, где Таня оставила на подоконнике кактус в банке из-под майонеза.
— Мам, это тот из ЖЭКа? — спросила Таня.
Она ляпнула первое взрослое объяснение. В ЖЭКе всегда были мужчины с папками, и мама их не любила, потому что они приходили проверять счетчики, а потом просили «на чай».
— Нет, — ответила мама. — То есть да. Приходил человек. По делу.
— В восемь вечера?
— Таня.
В этом «Таня» уже была мама. Не Танечка, не ровный голос. Короткое, резкое, уставшее. Так мама говорила, когда Таня ставила чашку на край стола: сейчас упадет, и потом сама же будешь плакать.
Таня вдруг услышала еще один звук. Не кашель. Шуршание. Будто кто-то перебирал бумаги. Или открывал ящик. В их стенке нижний ящик открывался с неприятным хрустом, потому что направляющая была кривоватая. Там лежали документы и старая папка с фотографиями, где мама молодая в платье с белым воротником. Таня это знала, потому что однажды искала там свой медицинский полис и нашла папину фотографию, перевернутую лицом вниз.
— Мам, он роется в ящике? — спросила она.
— Кто?
— Человек по делу.
— Нет.
— Я слышу ящик.
— Танюш, — сказала мама совсем тихо. — Ты меня слушай внимательно. Ты хорошо отдыхаешь? С вожатой не ругаешься?
— Нет.
— Молодец. Ты… ты номер тети Веры помнишь?
Таня выпрямилась.
Тетя Вера жила на первом этаже их же дома. Не родственница, конечно, но у них в доме все взрослые женщины старше сорока автоматически становились тетями. Она держала на кухне три банки с лавровым листом, вечно сушила белье над ванной и знала про всех больше, чем паспортный стол. Мама иногда оставляла у нее запасные ключи, когда Таня была маленькая и могла потерять свои в снегу.
— Помню, — сказала Таня.
Мама быстро вдохнула.
— Если вдруг… если тебе что-то понадобится, ты ей позвони. Или попроси вожатую.
— Мне сейчас надо.
— Таня, не надо.
— Надо.
— Не говори глупости.
Но мама сказала это не сердито. Скорее испуганно. И Таня уже понимала, что «не надо» означает «нельзя при нем». Она посмотрела на старшую вожатую. Та сидела за столом, ела семечки из газетного кулька и вписывала что-то в журнал. Лицо у нее было строгое, но не злое. Она уже выслушала за смену много детских бед и жалоб и снова смотрела в журнал.
— Мам, я завтра позвоню тете Вере, — сказала Таня громче.
— Не надо завтра, — резко сказала мама.
И тут же, будто спохватившись:
— То есть… не беспокой людей. Все хорошо.
Мужчина в комнате что-то сказал. Таня не разобрала слов, только тон. Недовольный. Не крик, нет. Он говорил коротко и резко, и мама ответила ему не в трубку, глухо:
— Сейчас.
— Мам, положи трубку на стол, если он тебя заставляет говорить, — сказала Таня.
— Господи, что ты несешь, — выдохнула мама.
Это тоже было мамино. Настоящее. И в этом настоящем голосе Таня вдруг услышала не только страх, но и стыд. Мама стыдилась, что дочь слышит. Что дома не порядок. Что чужой мужчина стоит рядом, кашляет и слышит каждое слово.
— Я сейчас позову вожатую, — сказала Таня.
— Не надо! — сказала мама слишком быстро.
Очередь за Таней притихла. Даже та девочка с шампунем перестала шмыгать носом. Старшая вожатая подняла глаза от журнала.
— Что там у тебя? — спросила она.
Таня не ответила ей. Она слушала трубку. Мама молчала. Мужчина тоже. И в этой тишине вдруг включился их домашний холодильник. Тот самый низкий гул, с каким он начинал работать после щелчка. Таня услышала его и почему-то чуть не заплакала. Потому что это был их холодильник. Их кухня рядом. Их дом, который существует без нее, и в нем сейчас происходит что-то, чего она не может остановить.
— Мам, скажи, что ты меня любишь, — попросила Таня.
Просьба была детская, стыдная, совсем не для очереди к телефону. Но ей нужно было услышать, как мама скажет это своим голосом, не для мужчины, не для вида, а ей.
Мама молчала так долго, что вожатая встала.
— Люблю, — сказала мама наконец. — Конечно, люблю.
Голос у нее дрогнул. И мужчина на заднем плане вдруг отчетливо произнес:
— Хватит.
После этого в трубке пошли короткие гудки.
Таня еще секунду держала трубку у уха. Потом аккуратно повесила ее на рычаг. Не бросила, не ударила, хотя хотелось. Просто повесила, потому что если бросить, то все станет окончательно страшным, а пока можно сделать вид, что это обычный конец разговора.
— Ну? — спросила девочка из очереди. — Дашь позвонить?
Таня отошла к стене. Ноги у нее были ватные. Старшая вожатая подошла ближе, пахла семечками и дешевым кремом для рук.
— Что случилось?
Таня сказала:
— Там кто-то чужой дома. Он велел спросить про ключи. И мама не могла говорить.
Вожатая перестала жевать семечку. Лицо у нее изменилось не сильно, но достаточно. Она не стала говорить «ерунда». Не стала гладить по голове. Просто взяла Таню за локоть и отвела в комнату, где стоял второй телефон, служебный, черный, с треснувшим диском.
— Номер соседки знаешь?
— Знаю.
— Диктуй.
Таня продиктовала. Пальцы у вожатой были с облезлым красным лаком. Диск крутился медленно и скрипел на каждой цифре. Гудки шли долго. Потом трубку сняли, и вожатая сразу заговорила взрослым голосом, совсем не тем, которым ругала детей за мокрые волосы.
— Вера Петровна? Это из лагеря. У вас в доме проживает Людмила Сергеевна, третий этаж, двадцать шестая квартира? Да. Ее дочь у нас. Девочка только что звонила домой, разговор был странный. Проверьте, пожалуйста, можно ли к ней подняться.
Таня стояла рядом и смотрела на пыльный подоконник. На нем лежала дохлая муха, две кнопки и чей-то фантик от ириски. Таня сжала кулаки и отвернулась от подоконника.
Вожатая слушала. Потом сказала:
— Положите трубку, поднимитесь и сразу перезвоните сюда. Да, мы ждем.
Они ждали, наверное, минуты три. За дверью дети бегали по коридору, кто-то пел «В траве сидел кузнечик» мерзким хором, кто-то хлопал тапками. Таня смотрела на телефон и ждала звонка, а вожатая держала руку на трубке и смотрела в стену.
Наконец телефон резко зазвонил. Вожатая сняла трубку почти сразу.
— Да? Слушаю.
Она слушала долго. Лицо у нее стало жестче.
— Понятно. Милицию вызывайте. Да, прямо сейчас. Мы тоже сообщим. Девочку я к телефону не дам пока. Нет, не надо ей подробностей.
Позже, уже ночью, вожатая принесла ей чай в граненом стакане с железным подстаканником, хотя такие стаканы обычно берегли для начальства. Сказала, что мама жива, что с ней сейчас тетя Вера и участковый, что завтра приедет мамина сестра и все решат. Подробностей не сказала, но Таня и не просила. Ей было достаточно знать, что мама не одна с ним.
Она лежала на своей кровати, слушала, как девочки шепчутся, как кто-то во сне скрипит зубами, как за окном ветер трогает сосны. В тумбочке пахло печеньем и влажным полотенцем. На верхней полке лежали вещи, аккуратно сложенные маминой рукой, и от них почему-то было больнее всего. Мама собирала ей сумку утром перед отъездом, ворчала, что Таня опять не положила носовые платки, сунула в боковой карман шоколадку и сказала: «Не вздумай там геройствовать, если что — сразу к взрослым». Тогда это звучало как обычное мамино ворчание.
На следующий день Таню вызвали к начальнице лагеря. Там пахло кофе, бумагой и старым линолеумом. У окна стояла тетя Света, мамина сестра, в белой блузке, помятой от дороги. Она обняла Таню слишком крепко и сразу начала говорить, что все нормально, хотя глаза у нее были красные.
— Мама где? — спросила Таня.
— Дома. Вернее, у Веры Петровны пока. Она тебя любит, передавала.
— Кто он был?
Тетя Света посмотрела на начальницу, потом на вожатую. Взрослые опять начали переглядываться и молчать при Тане, будто ее в комнате не было.
— Знакомый один, — сказала тетя Света наконец. — Мамин. Пришел, когда она одна была. Деньги просил. Неважно сейчас.
— Важно.
Тетя Света потерла лоб.
— Важно, да. Но не сейчас все рассказывать. Он ушел не сам. Его забрали. Мама испугалась, понимаешь? И не хотела, чтобы ты там, в лагере, переживала.
Таня кивнула.
— Я домой поеду? — спросила Таня.
Тетя Света сказала:
— Мама просила, чтобы ты осталась. Тут смена еще две недели. Его задержали, дома теперь я и Вера Петровна рядом.
Это было так похоже на маму, что Таня впервые за сутки почти улыбнулась.
Вечером Таня снова стояла у телефона. Очередь была меньше, потому что половину отряда увели на фильм про индейцев. Вожатая набрала номер сама и отошла не далеко, но и не вплотную. В трубке щелкнуло, потом мама сказала:
— Алло.
Голос был слабый, но уже мамин. Не ровный, не чужой. Настоящий.
— Мам.
— Таня.
И они обе молчали. Таня ждала маминого дыхания в трубке и боялась перебить его первым словом.
— Ты картошку поставила? — спросила Таня.
Мама тихо засмеялась, почти всхлипнула.
— Поставила. Сгорела, между прочим. Вера Петровна сказала, что я позор всего подъезда.
— Она всегда так говорит.
— Да. И еще сказала, что замок сегодня поменяли. Новые ключи теперь будут у нее, у Светы и у тебя.
Таня представила их старую коричневую дверь и новый замок, тяжелый, с другим ключом. Маленькая железка, а почему-то от нее стало легче.
— Мам, — сказала она, — я тогда не выдумала?
Мама долго молчала. Потом ответила:
— Нет. Не выдумала.
Таня зажмурилась и прижала трубку к уху.
За Таней снова кто-то зашуршал, кто-то шепнул: «Давай быстрее». В лагере после звонков был отбой, после отбоя — шепот, после шепота — утренняя линейка. У взрослых дома были милиция и разговоры с тетей Верой. А у Тани в руке была тяжелая трубка, в которой мама дышала уже свободнее.
— Я приеду и проверю замок, — сказала Таня.
— Проверишь, — сказала мама. — Только без командования.
— Как получится.
Мама опять тихо засмеялась. Потом сказала:
— Иди спать, гражданка начальница.