Звонок раздался в пятницу, без четверти девять. Вера складывала выстиранное бельё, распределяя полотенца по стопкам, когда на экране телефона высветилось имя, которого она не видела месяца три. Лариса.
Дружили они с четырнадцати лет. Вместе прогуливали физкультуру, вместе красили волосы хной в общажной ванной, вместе молчали на кухне после неудавшихся свиданий, потому что молчание иногда лечит лучше разговоров. А потом жизнь развела. Разные районы, разные расписания, разные заботы. Вера преподавала музыку в школе и жила одна в однушке на Ботанической. Лариса вышла замуж, родила двоих и постепенно пропала с радаров.
– Вер, привет. Ты занята в выходные?
Голос был чужим. Ларисиным, конечно, но будто записанным на полуторной скорости. Слова налезали друг на друга, паузы исчезли.
– Свободна. Что случилось?
– Нет-нет, ничего. Мне нужно уехать, по работе, на два дня. Побудешь с детьми? Маму бы попросила, но она в санатории до конца месяца. А Гена... Гена не может.
Имя мужа она произнесла так, как произносят название лекарства, в котором не уверены. Быстро, глухо, проглатывая окончание.
Вера согласилась, не задавая вопросов. Положила телефон на стопку полотенец и постояла, прислушиваясь к тишине квартиры. Потом вернулась к белью, но складывала уже рассеянно, комкая углы.
Что-то в этом звонке не складывалось. Она не могла объяснить что именно, но ощущение осталось. Мелкое, ноющее. Как заноза, которую не видно, а она есть.
Субботним утром Вера стояла у подъезда Ларисиного дома на окраине Новокосина. Девятиэтажка из серого кирпича. На балконах второго этажа сушилось бельё, с четвёртого свисал выцветший баннер, прижатый скотчем к перилам. Третий подъезд, пятый этаж. Домофон не работал, дверь была подпёрта обломком кирпича.
На лестнице пахло сыростью и чем-то кислым, тяжёлым. Вера поднималась пешком: лифт, судя по выцветшей табличке, стоял с февраля. Перила оказались липкими. Она отдёрнула руку и дальше шла, не касаясь ни стен, ни поручней.
Лариса открыла после второго звонка. Серая кофта с растянутыми рукавами, джинсы, стоптанные тапочки. Похудела. Вера помнила её крепкой, плотной, с округлыми щеками и громким голосом. Но теперь скулы обозначились резче, и родинка на шее, размером с крупную горошину, казалась заметнее на побледневшей коже.
– Заходи-заходи. Я почти собралась. Дети ещё спят.
Улыбка у Ларисы была широкой, но глаза оставались неподвижными. Как будто улыбка и взгляд существовали отдельно друг от друга.
В квартире было темно. Шторы задёрнуты во всех комнатах, хотя утро выдалось ясным, апрельским. Вера разулась, поставила ботинки рядом с двумя парами детской обуви. Огляделась.
Узкая прихожая, как вагонное купе. На единственном крючке висела детская зимняя куртка, хотя на дворе стоял апрель. Обои у выключателя отклеились полосой, обнажая серую штукатурку. Линолеум скрипел под каждым шагом.
Кухня встретила натужным гудением холодильника. Низким, тяжёлым, будто ему больно работать. Стол, две табуретки, одна с трещиной по сиденью. На подоконнике засох цветок в горшке, превратившись в коричневую палку. Пахло дешёвым моющим средством и пустотой. Именно пустотой: у неё есть свой запах, кисловатый, нежилой.
Вера открыла холодильник.
Полбуханки белого хлеба. Начатый пакет молока. Три яйца. Кусок масла в мятой фольге.
И всё.
Она закрыла дверцу. Провела пальцем по краю стола, где лак давно облупился, а дерево посерело.
Лариса появилась в проёме с маленькой сумкой через плечо, больше похожей на косметичку.
– Деньги на холодильнике, под магнитом. Если понадобится, купи чего-нибудь. Кирилл знает, где что лежит. Настька обычно спит до девяти.
Под пластиковым магнитом с надписью «Сочи» лежала мятая пятисотрублёвка. Одна.
– Ларис, этого мало на два дня.
– Хватит. Они немного едят. Каша в шкафу, макароны тоже. А хочешь, своих купи, я потом верну.
Говорила она быстро, не глядя Вере в глаза, одновременно застёгивая сумку и проверяя телефон. Рукава кофты сползли до ладоней, и Лариса натянула их ещё ниже, почти до кончиков пальцев. Как перчатки.
– Позвоню вечером.
И ушла. Замок щёлкнул. В квартире повисла тишина, и только холодильник гудел натужно, да за стеной бормотал чей-то телевизор.
Кирилл вышел из комнаты через десять минут. Босой, в пижаме, из которой давно вырос: штанины заканчивались на середине голени, рукава обнажали худые запястья. Ему было восемь. Но взгляд, которым он окинул Веру, принадлежал кому-то гораздо старше. Привычка оценивать обстановку сквозила в каждом движении.
– Здравствуйте.
– Привет, Кирилл. Я Вера, мамина подруга. Мы виделись, когда тебе было года четыре, ты вряд ли помнишь.
Кивнул. Не улыбнулся. Прошёл к холодильнику, открыл, заглянул внутрь, закрыл. Движение ритуальное, утренняя проверка с давно известным результатом.
– Мама уехала?
– Да. Вернётся завтра.
– Ладно.
Он достал из шкафчика пакет овсянки, поставил чайник на плиту. Двигался уверенно: знал, где крупа, где сахарница, где единственная чистая кастрюля. Локти острые, а на правом колене, видном из-под задравшейся пижамной штанины, заживала длинная ссадина.
Настя появилась позже. Шлёпала босыми ногами по линолеуму, под мышкой несла плюшевую собаку грязно-бежевого цвета. У собаки было оторвано правое ухо, из дырки торчал клочок набивки. Девочка прижимала игрушку обеими руками, как прижимают что-то очень ценное.
– Это Бобик, – сказала она, протянув собаку Вере. – Познакомьтесь.
– Очень приятно, Бобик.
– У него ухо сломалось. Папа случайно наступил.
Кирилл, мешавший кашу у плиты, резко обернулся.
– Настя.
– Что?
– Садись завтракать.
Девочка забралась на табуретку. Волосы светлые, спутанные, давно толком не расчёсанные. На указательном пальце левой руки белел пластырь, уже отклеивающийся по краям. Колготки зашиты на коленке крупными стежками, белой ниткой по серому.
Кирилл разложил кашу по двум тарелкам. Себе положил заметно меньше. Третью не достал.
Вера села напротив и молча наблюдала. Настя болтала ногами, задевая ножку стула. Кирилл ел сосредоточенно, подбирая каждую крупинку с края тарелки.
– Вера, а вы надолго? – спросила Настя, не прожевав.
– До завтра.
– А потом придёте ещё?
Три месяца назад Вера в последний раз писала Ларисе. Поздравление с Восьмым марта, открытка с тюльпанами. В ответ пришёл смайлик и слово «спасибо». Точка. Без восклицательного знака.
Сколько раз за эти месяцы можно было позвонить? Заехать? Спросить «как ты?» и подождать настоящего ответа вместо вежливого «нормально»? Вера не считала. Считать было стыдно.
После завтрака Кирилл ушёл к себе, а Настя усадила Бобика на подоконник рядом с засохшим цветком. Вера прошлась по квартире. Она не открывала ящики, не лезла в шкафы. Всё и так было на виду.
В ванной на полке стоял один шампунь и один кусок мыла. Зубных щёток три, одна с расплющенной щетиной. Полотенце на крючке одно, застиранное до тонкости салфетки.
Детская. Двухъярусная кровать из разных комплектов: верх светлый, низ тёмный. Нижний матрас провисал посередине. На полу коврик, вытертый до основы. Игрушек почти не было: конструктор с недостающими деталями, стопка раскрасок, коробка фломастеров, из которых работала только половина.
На стене у кровати Кирилла скотчем были приклеены журнальные вырезки. Самолёты, автомобили, космическая станция. Скотч пожелтел, отходил по углам, но картинки висели ровно, аккуратно, на одинаковом расстоянии. Так выстраивают свой маленький мир те, кому в настоящем мире порядка не хватает.
На кухне Вера открыла шкафчик: пакет макарон, полпачки гречки, соль, подсолнечное масло. В соседнем: две чашки с щербинами, три тарелки, кастрюля с отбитой эмалью.
Она взяла со стола пятисотрублёвку. Подержала. Положила обратно. И достала из сумки свой кошелёк.
Магазин был через дорогу, в полуподвале соседнего дома. Вера набирала в корзину то, что не требует объяснений: курицу, картошку, морковь, лук, молоко, хлеб, масло, сыр, яблоки, печенье в большой пачке, литровый пакет сока. В канцелярском отделе взяла цветные карандаши и альбом для рисования.
На кассе сумма вышла будничной. Столько она тратила на себя одну за пару дней, не задумываясь. Но пятисот рублей на всё это не хватило бы при любом раскладе.
Она шла через двор с четырьмя пакетами, и апрельское солнце грело макушку, и с детской площадки доносился чей-то визг, и мужчина во дворе мыл машину из ведра. Обычный день. Обычный двор. А на пятом этаже, за задёрнутыми шторами, двое детей доедали жидкую кашу из полупустого пакета.
Настя встретила её в коридоре и замерла с открытым ртом.
– Это всё нам?
– Нам. Будем готовить обед вместе.
Кирилл появился в дверях комнаты, скрестив руки на груди. Лицо замкнутое. Но Вера заметила, как он сглотнул, увидев печенье.
– Мама оставила деньги на холодильнике, – сказал он.
– Знаю. Но это от меня.
– Мы не берём. Мама говорит, не надо.
Фраза прозвучала заученно. Так дети повторяют за взрослыми, не вполне понимая смысл, но чувствуя вес.
– Это не подарок, Кирилл. – Вера присела, чтобы оказаться с ним на одном уровне. – Это обычный обед. Поможешь картошку почистить?
Пять секунд он думал. Потом кивнул и пошёл мыть руки.
Готовили втроём. Вера резала курицу, Кирилл чистил картошку тонкой спиралью, уверенно, привычно, как умеют те, кто делает это регулярно. Настя мыла морковку и объясняла Бобику, что скоро будет суп.
Кухня наполнилась запахом лука, поджаренного в масле, и жаром от газовой плиты. Стёкла запотели. Вера отдёрнула штору, впуская свет, и Настя зажмурилась.
– Ярко!
– Это солнце, Настюш.
– А мама не открывает. Говорит, с улицы дует.
Кирилл продолжал чистить картошку. Плечи его чуть заметно опустились, будто он слышал эти слова не впервые и устал от них.
Суп варился, булькая на плите. Настя сидела за столом и рисовала новыми карандашами в новом альбоме. Дом с большими окнами и жёлтой крышей. Рядом три фигурки: одна побольше, две маленькие.
– А где на рисунке папа? – спросила Вера, кивнув на листок.
Настя подняла голову. Посмотрела на брата. Тот не обернулся, но пальцы его крепче сжали нож для чистки.
– Папа не живёт тут. – Сказала просто, как очевидное. – Он приходит иногда. Забирает у мамы деньги и уходит.
Кирилл положил нож на стол.
– Настя, хватит.
– Но это правда! Он приходил на прошлой неделе, и мама потом не купила мне колготки, потому что...
– Я сказал, хватит.
Голос у него стал жёстким, почти взрослым. В этой жёсткости было столько стыда и бессильной злости, что Вера отвернулась к плите. Взяла ложку, помешала суп. А сама просто стояла, глядя в кастрюлю, и пыталась выровнять дыхание.
Суп получился густым, наваристым, с крупными кусками картошки и золотистым бульоном. Вера разлила по трём тарелкам. По всем трём.
Кирилл ел быстро, прикрывая тарелку левой рукой, как заслоняют тетрадь от соседа по парте. Настя макала хлеб в бульон и причмокивала. Румянец проступал на её бледных щеках.
Тарелки опустели.
– Добавки?
– Можно? – Кирилл произнёс это так тихо, что Вера едва расслышала.
– Конечно.
Она подлила ему и повернулась к окну, потому что в горле встало что-то горячее и тесное. Просто минута. Ей нужна была минута. За стеклом мальчишки гоняли мяч на площадке, солнце грело подоконник. Обычный апрельский день.
А по эту сторону стекла восьмилетний мальчик спрашивал разрешения на вторую тарелку супа.
После обеда Настя уснула на диване, обняв Бобика. Кирилл смотрел мультфильм на стареньком планшете с трещиной на экране, сидя на полу в детской, спиной к кровати. Вера мыла посуду и думала о том, как легко не замечать чужую беду, если не заходить в чужой дом.
Когда за окном стемнело, Кирилл помогал застилать диван для ночёвки. Принёс подушку, тонкую, почти плоскую, и одеяло, пахнувшее стиральным порошком и лёгкой сыростью.
– Кирилл, а мама давно работает на двух работах?
Замер с одеялом в руках. Потом аккуратно расправил, заправляя углы.
– С зимы.
– А раньше?
– Раньше папа давал деньги. Немного, но на всё хватало. Потом перестал. А потом стал приходить и забирать.
Говорил ровно, без дрожи. Как сообщают расписание автобуса или прогноз погоды. Просто факт.
– Мама просила никому не рассказывать. – Он посмотрел на Веру снизу вверх. – Настька маленькая, не понимает. А я понимаю.
Вера села на край дивана.
– Что именно?
Помолчал. Сел рядом, скрестив ноги.
– Что маме стыдно. И что она боится: узнают, нас заберут.
На верхнем этаже кто-то прошёл тяжёлым шагом, и звук прокатился по потолку мягким гулом. Часы на стене тикали, отмеряя секунды, которые тянулись, как минуты. Вера сидела рядом с мальчиком, который в свои восемь нёс знание, предназначенное для взрослых. Нёс аккуратно, двумя руками, как полную кастрюлю с горячим.
– Никто вас не заберёт. Обещаю.
Он не ответил. Пожелал спокойной ночи и ушёл. Дверь за собой не закрыл. Вера позже поняла: он оставлял открытой, чтобы слышать, если сестра заплачет ночью.
Она лежала на продавленном диване и не могла уснуть. Потолок был в пятнах от старой протечки, расползшихся по штукатурке, как карта несуществующего архипелага. За стеной гудели трубы. В щель между шторами проникал фонарный свет, жёлтый, неживой.
Двадцать три года назад, в девятом классе, Лариса отдала ей свою куртку. Был зимний кросс. Вера забыла свою в раздевалке, стояла на старте и тряслась от холода. А Лариса подошла, ничего не спросила, просто сняла и накинула на чужие плечи. Куртка пахла жвачкой и чем-то цветочным, каким-то детским парфюмом. Лариса потом бежала дистанцию в одном свитере и не попросила вернуть.
Этот жест остался внутри, как маленький горячий камень, который ни потерять, ни забыть. И вот та самая Лариса, которая отдавала последнее, не задумываясь, живёт в квартире с пустым холодильником и задёрнутыми шторами. А Вера три месяца не звонила. Потому что работа, тетради, расписание. Потому что легко верить, будто у другого человека всё нормально, если ты не спрашиваешь.
Удобная слепота. Удобная и постыдная.
Утром она встала раньше детей, приготовила яичницу с помидорами и нарезала хлеб толстыми ломтями. Кирилл вышел на кухню, увидел накрытый стол и замер в дверях на секунду. Потом молча сел. Настя появилась следом, забралась на табуретку и потянула носом воздух.
– Пахнет красиво!
Вера улыбнулась, но внутри всё сжималось в тугой, плотный узел.
Лариса вернулась к обеду. Вошла в прихожую, увидела свет на кухне, раздвинутую штору. Замерла. Заглянула в холодильник, увидела полные полки. Потом обнаружила свежие полотенца в ванной.
– Вер... Зачем ты столько?
– Просто так. Я люблю готовить, ты знаешь.
– Верну обязательно.
– Не надо, Ларис.
Она стояла в коридоре, не снимая обуви, и смотрела на свою квартиру, будто увидела её впервые чужими глазами. Рукава серой кофты уехали до ногтей.
Настя выбежала из комнаты и обхватила мать за ноги.
– Мама! Вера суп варила! И карандаши купила! И Бобик сидел на подоконнике, на солнышке!
Ларисина рука, гладившая дочь по голове, дрогнула. Быстро, едва заметно, как дрожит стрелка компаса, прежде чем найти направление.
Вечером дети уснули рано. Вера и Лариса сидели на кухне вдвоём. Лариса обхватила чашку обеими ладонями, хотя после готовки в квартире было тепло. За окном темнело, и фонарь во дворе загорелся, бросая жёлтое пятно на стену дома напротив.
– Ларис. – Вера начала тихо. – Я не лезу. Но я вижу.
– Что ты видишь?
– Пустой холодильник. Шторы, задёрнутые среди бела дня. Одежду Кирилла, из которой он вырос ещё зимой. Настино зимнее пальто в коридоре, а весеннего нет.
Лариса поставила чашку точно по центру блюдца. Медленно, аккуратно.
– Временно. Я устроилась в кафе по вечерам, после основной работы. Платят сдельно, но нормально. Через месяц-полтора выровняюсь.
– А Гена?
Пауза. Она подняла глаза. Ни обиды, ни злости в них не было. Усталость, плотная и ровная, как зимний туман, стояла в них.
– Гена обещал помочь. У него тоже сейчас непростой период.
Вера хотела сказать: дети рассказали, что он приходит и забирает деньги. Хотела спросить: разве нормально, что Кирилл просит разрешения на добавку? Хотела: ты прячешься за шторами, а нужно просить о помощи.
Не сказала. Кивнула. Допила чай. Помыла чашку. Легла на продавленный диван и лежала, глядя в потолок с пятнами. Слова, не произнесённые вслух, давили на грудную клетку и не давали вдохнуть полной грудью.
А что она могла? Лариса не просила. Не жаловалась. Она улыбалась, отмахивалась, говорила «временно» и «скоро всё наладится», и эти слова были стеной, за которую Лариса никого не пускала. Даже ту, которую когда-то называла лучшей подругой.
Вера лежала в темноте и слушала, как тикают часы, как гудят трубы, как где-то далеко проезжает машина. И пыталась решить: имеет ли она право ломать эту стену? Или стена нужна Ларисе, чтобы не развалиться самой?
Утром она уже застёгивала ботинки в прихожей, собираясь уезжать, когда в дверь позвонили.
Кирилл шёл из кухни с кружкой в руках. Услышал звонок и замер. Пальцы побелели. Настя, игравшая с Бобиком на полу в коридоре, молча поднялась и ушла в комнату. Ни слова. Ни одного «кто там?». Они знали.
Лариса открыла. На пороге стоял крупный мужчина в потёртой кожаной куртке. Широкоплечий, с обгрызенными до мяса ногтями. Пахло от него дешёвым одеколоном, густым и резким, каким пахнет в парикмахерских эконом-класса.
– Привет. На минуту.
Разрешения он не спросил. Шагнул внутрь, скинул обувь, прошёл на кухню. Увидел Веру.
– Это кто?
– Подруга. Вера. Помогала с детьми.
– Ага.
Он окинул Веру взглядом, каким оценивают, стоит ли тратить внимание. Решил, что нет. Повернулся к Ларисе.
– Лар, мне нужно. Полторы тысячи. Машину из сервиса не отдают без оплаты. До вторника верну.
– Гена, на прошлой неделе я уже давала...
– Знаю. Тут срочное. Давай побыстрее.
Лариса молчала. Рукава кофты натянуты до костяшек. Стояла чуть ссутулившись, как стоят перед человеком, которому привыкли подчиняться.
Она открыла кухонный ящик и достала тонкий белый конверт с купюрами. Начала отсчитывать.
– Подожди.
Оба обернулись. Лариса с испугом. Геннадий с раздражением.
– Не твоё дело, – бросил он.
– Может быть. – Вера говорила ровно, хотя ладони взмокли и пальцы чуть подрагивали. – Но я хочу спросить. Когда ты последний раз покупал детям еду?
Холодильник гудел. За стеной у соседей играла музыка. Где-то на улице просигналила машина.
– Чего?
– Еду. Или одежду. Или хотя бы зубную щётку. У Кирилла щетина на щётке расплющена, она не чистит уже давно. У Насти нет весенней куртки. Лариса работает на двух работах. А ты приходишь и забираешь то, что она заработала.
– Послушай, ты...
– Нет, послушай ты. – Вера выпрямилась. – Можешь уйти сейчас. Без денег. И больше за ними не приходить. Или я помогу Ларисе подать заявление на алименты. И пусть разбирается суд.
Голос она не повысила. Но на кухне стало так тихо, что сквозь стену было слышно, как Настя в комнате прижимает к себе Бобика, шурша плюшем.
Геннадий посмотрел на Ларису. Та замерла с конвертом, бледная, с прикушенной губой.
– Лар, скажи подруге, чтобы не лезла.
Молчание. Конверт подрагивал в её пальцах.
– Лар!
Она подняла голову. Медленно. И убрала конверт обратно в ящик.
Он выдохнул шумно, через нос. Постоял, сжимая и разжимая кулаки. Потом развернулся, прошёл в коридор, натянул обувь и вышел. Дверь захлопнулась так, что стены дрогнули.
Лариса замерла у ящика. Минуту, не меньше. Потом повернулась, и лицо у неё стало таким, какое Вера видела единственный раз в жизни: в девятом классе, когда физрук несправедливо поставил двойку за кросс.
– Ты не понимаешь. – Голос звенел, но не от злости. От чего-то другого, копившегося месяцами и наконец нашедшего выход. – У тебя нет детей. Нет мужа. Нет этого всего. Ты живёшь в своей однушке, ходишь на работу, возвращаешься, и всё. Приехала на два дня, посмотрела и решила, что поняла?
– Ларис...
– Он вернётся. Всегда возвращается. И будет хуже. Ты уедешь к себе, а мне тут жить. Мне и детям.
Вера не двинулась с места. Она могла извиниться. Сказать «прости, не должна была». Надеть ботинки и вернуться в свою однушку на Ботанической, к выглаженным полотенцам и пятничному кино. К жизни, где чужие проблемы не касаются тебя, если не задавать вопросов.
Она посмотрела на дверь детской. Настя стояла в проёме, прижимая Бобика к груди. Кирилл за её спиной положил руку сестре на плечо. Молчали оба. Смотрели оба.
И Вера сказала:
– Я не уеду.
Лариса моргнула.
– Что?
– Не уеду. Ни сегодня, ни завтра. Возьму на работе отгулы. Мы сядем и разберёмся. С алиментами, с документами, со всем. Вместе.
– Вер, ты не обязана...
– Ларис. Ты отдала мне свою куртку в девятом классе. На зимнем кроссе. Не спросив, не подумав. Просто сняла и накинула. Мне понадобилось двадцать три года, чтобы ответить тем же. Поздно, знаю. Но лучше так, чем никогда.
Лариса стояла, обхватив себя руками. Серая кофта, растянутые рукава, закрывающие кисти до костяшек. Она молчала долго, может, десять секунд, может, больше.
Потом медленно, одним движением, засучила рукава до локтей.
И села за стол.
Два месяца спустя Вера снова ехала в Новокосино. Июньское солнце заливало салон автобуса, и на остановке она подставила лицо свету, зажмурившись на секунду.
Подъезд был тот же. Серый кирпич, обломок у двери, неработающий лифт. Но на балконе третьего этажа появился горшок с розовыми петуниями, яркими, как детская акварель.
Лариса открыла на первый звонок. Щёки округлились, совсем немного, но заметно. Глаза смотрели спокойно.
– Заходи! Кирилл, Вера пришла!
В прихожей было светло. Шторы раздвинуты. На кухне пахло чем-то тёплым, сдобным: то ли блинами, то ли шарлоткой. Настя открыла холодильник достать сок, и Вера увидела полки: молоко, яйца, сыр, контейнеры с едой, кефир, яблоки.
Кирилл сидел за столом с тем самым альбомом. Карандаши заточены и разложены по цветам. Он поднял голову, и на его лице мелькнуло то, чего Вера не видела два месяца назад. Улыбка. Быстрая, почти незаметная, но настоящая.
– Привет.
– Привет, Кирилл.
На подоконнике сидел Бобик. Ухо пришито красной ниткой, грубовато, крупными стежками, по-детски. Но крепко. Рядом стоял маленький горшок с зелёным ростком, который тянулся к свету.
Настя забралась Вере на колени и начала рассказывать. Про садик, про подружку Полину, про новые колготки с кошками, про то, что мама печёт шарлотку каждое воскресенье. Говорила быстро, захлёбываясь словами, как говорят те, кому наконец есть чем поделиться.
А Лариса стояла у плиты, рукава засучены до локтей, волосы убраны за уши, и переворачивала блины деревянной лопаткой. Без натянутой улыбки. Без торопливого голоса. Просто стояла и смотрела в окно, где июньское солнце заливало двор.
Шторы были открыты. И ничто больше не закрывало свет.