Май 1719 года
После совместной охоты султана Ахмеда и его племянников , наставник двадцати трехлетнего шехзаде Махмуда с улыбкой замечает вслух при отце султане Ахмеде:
-Воистину, шехзаде Махмуд подобен Давиду. Знаете, повелитель, когда он вчера в стрельбе из лука победил шехзаде Османа, то шепнул слугам: “Всевышний дал старшинство, чтобы направлять младших, а не соревноваться с ними. Осман ещё дитя”. Всего лишь скромность... но как тонко подмечено, не правда ли?»
Султан рассмеялся, но шехзаде Осман сжимает поводья. Ему 20 лет, и намёк на «дитя» жжёт его.
Шехзаде Осман вырос, но ненависть и зависть к старшему брату с помощью наставников навсегда засели в его сердце.
Хатидже-султан застала Рабию Шерми в её покоях на закате, когда воздух в гареме становится тяжёлым от ладана и ожидания.
-Падишах сегодня одинок, — сказала султанша, даже не сев на поданную подушку. Голос её звучал как приказ вышитый шёлком. — Я распорядилась, что этой ночью ты пойдешь к нему. Я велела твоим рабыням приготовить синее шёлковое платье и жемчужную нить в волосы.
Рабия Шерми опустила глаза, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Приказ сестры султана — это судьба, вышитая золотом.
Немного побыв в комнате у второй фаворитки падишаха, Хатидже султан ушла к себе в покои.
Но ровно через два часа, когда рабыни уже расчёсывали её волосы до блеска и втирали в плечи мускус, дверь отворилась без стука.
На пороге стояла Первая фаворитка падишаха и мать двухлетнего шехзаде Мустафы Михришах султан.
Она была в тёмно-вишнёвом халате, волосы стянуты в узел — как перед битвой. Две её служанки замерли у входа с горящими злыми глазами.
-Мне стало известно, что этой ночью ты собираешься провести ночь с повелителем. Разве Хатидже султан забыла, что сегодня ночь Четверга и я должна пойти к султану. Ты Рабия Шерми никуда не идёшь, — сказала Михришах султан. Её голос звучал спокойно, но от этого спокойствия хотелось прижать руки к груди. — Хатидже-султан может повелевать в своих покоях и в своем дворце в Ускюдаре, но султанская постель — это вопрос крови. Я мать шехзаде. Я первая женщина его империи. Сегодня я пойду к повелителю. Скажи любимой сестре падишаха, что ты простыла, скажи что угодно.
Рабия Шерми медленно повернулась.
-Михришах султан, — начала Рабия, сцепив пальцы под столом, чтобы они не дрожали, — Хатидже султан главная в гареме и ее приказы должны исполнятся. Я прошу Вас, не мешайте.
Михришах султан шагнула вперёд. Между ними было расстояние в три шага.
-Да какая же ты наглая, Рабия, — выдохнула Михришах султан. — Ты забываешь, что я мать наследника и сегодня ночь Четверга. Именно в этот день падишах должен проводить со мной.
Рабия Шерми вдруг улыбнулась — той улыбкой, которая не трогает уголки губ, но обнажает зубы.
-Я скажу Хатидже-султан, что Вы ослушались её воли. Интересно, чья голова упадёт первой? У меня… или у матери шехзаде, которую сошлют в Старый дворец с позором?
Тишина.
Она была плотнее воды в колодце.
В воздухе запахло жасмином и страхом. Михришах султан побледнела, потому что поняла: Хатидже-султан не прощает непослушания, даже если непослушная — мать её племянника. Хатидже султан характером походила на свою властную жесткую покойную мать Эметуллах султан.
-Хорошо, — прошептала Михришах султан, пятясь к выходу. — Иди к нему. Иди. Но помни: я — мать шехзаде А ты — всего лишь очередная тёплая плоть для султанской ночи.
Она ушла, хлопнув дверью так, что задребезжали медные кувшины.
Рабия Шерми хатун осталась стоять посреди комнаты, и только сейчас у неё затряслись руки.
-Продолжайте, — сказала она рабыням, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — На шею не мускус, а розовое масло. И пусть платье будет не синим. А красным.
Рабия Шерми хатун теперь приобрела во влиятельном лице Михришах султан врага.