Если бы меня звали Бель и Чудовище однажды открыло передо мной библиотеку... Нет, не так.
БИБЛИОТЕКУ.
С высокими потолками. С галереями. С лестницами, уходящими под самый купол. С тысячами книг, которых хватило бы на несколько жизней. И витражными окнами.
Я бы неслась туда, теряя тапки, здравый смысл и остатки приличий.
А Гастона убила бы ещё на подходе.
Потому что некоторые вещи невозможно простить.
Например, фразу:
— Как ты это читаешь?!! Здесь же нет картинок?
Я родилась, чтобы читать.
Не уверена, что это талант. Скорее диагноз.
Книги окружали меня всегда. Они жили на полках, подоконниках, столах, в коробках, чемоданах и иногда в самых неожиданных местах, где книга, казалось бы, не может оказаться по законам физики.
Со временем я начала подозревать, что они ещё и разговаривают.
Тихо.
Между собой.
Особенно по ночам.
Особенно обо мне.
Это сродни разговорам за чашкой чая, которые вели когда-то мои престарелые, но полные жизни, родственницы.
— Она опять уснула с книгой в руках, — сообщает очевидное детектив, скорее всего Маринина, Рекс Стаут молчалив и претенциозен, он не любит светские беседы.
— По крайней мере, с книгой, а не с телефоном, — сухо отзывается Лермонтов.
— Какая бездна оптимизма, — вздыхает сборник лирики «Стихи о Любви».
— Оптимизм придумали люди, которые плохо знают жизнь.
— А пессимизм?
— Люди, которые знают её слишком хорошо.
С верхней полки раздается смешок, сухой, почти английский
Это Гумилёв, в зеленой с золотом обложки из «Библиотеки поэзии», поэт, путешественник, джентльмен.
Он редко вступал в споры. Предпочитал наблюдать.
— Вы оба ошибаетесь.
— Разумеется, — бросает Лермонтов. — Сейчас нам расскажут о дальних странах, подвигах и прекрасных дамах.
— Непременно. Но позже.
— Какая угроза.
— Она не уснула, — продолжает Гумилёв. — Она путешествует.
— До кухни за новой чашкой чая?
— Нет. Между страницами.
На несколько секунд воцаряется молчание.
Даже Лермонтов не сразу нашелся с ответом.
— Красиво сказано, — признает он наконец. — Совершенно бесполезно, но красиво.
— Благодарю.
— Не благодари. Я всё ещё считаю это сентиментальностью.
— А я всё ещё считаю тебя романтиком.
— Сударь, вы оскорбляете меня.
— Сударыня читает нас уже двадцать лет. Думаю, она знает правду.
— Именно поэтому я и беспокоюсь.
Иногда интонации меняются, а в беседу вплетаются новые голоса, появляются новые темы.
— Она разговаривает с пионами, — это томик японской поэзии.
— И с махаоном, — добавляет приключенческий роман.
— Я не понимаю, чему вы удивляетесь, — изумляется Гумилёв. — Каждому путешественнику нужен собеседник.
— Пионы теперь путешественники?
— А почему нет?
— Потому что они стоят в вазе.
— Телом.
— Началось, — вздохнула Энциклопедия.
— Пионы помнят море. – голос, как яркий день над Коктебелем, когда смотришь на него из морской глубины. Это Макс, из тени акаций, айлантов и Кара-Дага.
В библиотеке повисает тишина.
— Что?
— Они помнят море.
— Они выросли в саду.
— Сейчас.
— И?
— А до этого были дождём.
— Только не надо, — простонала Энциклопедия.
— До этого были облаками.
— Умоляю.
— До этого были морем.
— Вот поэтому тебя невозможно каталогизировать, — сказала Энциклопедия.
— Зато интересно перечитывать, — улыбается Гумилёв.
Лермонтов фыркает, но не спорит.
В этот момент над этажеркой что-то тихо шевелится.
Библиотека дружно замолкает.
На всякий случай.
Некоторое время слышно только ветер, перебирающий листья за окном.
Потом сверху доносится негромкое:
— Она опять не выключила лампу.
— Вернётся, — уверяют русские сказки Афанасьева.
— Откуда ты знаешь?
— Всегда возвращается.
Энциклопедия недовольно шелестит страницами.
— Это не аргумент.
— Для тебя нет.
— Для науки тоже.
— Для книг достаточно, — неожиданно произносит Лермонтов.
Все удивлённо замолкают.
Лермонтов редко говорит такие вещи.
— В конце концов, — ворчит он, — кто-то же должен нас читать.
— Вот именно, — поддерживает его Гумилёв. — Иначе зачем были все путешествия?
— И все сказки, — добавляет Андерсен.
— И все тайны, — говорит детектив.
— И все чудеса, — шепчет Волошин.
За дверью раздаются шаги.
Библиотека замирает.
Дверная ручка медленно поворачивается.
Я заглянула внутрь.
Книги молчали.
Безупречно.
Только над этажеркой сверкали подозрительно довольно восемь антрацитовых глаз.