— Лена, присядь. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Я отложила телефон и посмотрела на мужа. Вид у него был встревоженный.
— Что-то с деньгами? Тебя уволили?
— Нет, с деньгами порядок. Дело в моих родителях.
Тут я напряглась. С родителями Виктора у нас никогда не было идиллии. Особенно с его матерью, Надеждой Павловной. Эта женщина умела сделать замечание даже из комплимента.
— Они затеяли капитальный ремонт, — продолжил Виктор. — Меняют всё: трубы, электрику, перегородки. Жить там во время работ невозможно.
Я уже догадалась, куда он клонит. Внутри всё сжалось.
— И они хотят пожить у нас?
Виктор кивнул, не поднимая глаз.
— На пару недель. Максимум — на месяц.
Месяц с Надеждой Павловной. Я представила себе эту картину: она стоит надо мной с указкой, как над двоечницей, и объясняет, как правильно раскладывать ложки.
— А спать они где будут? В зале?
— Диван раскладывается, — тихо сказал Виктор.
Я хотела отказаться. Честно, хотела. Но посмотрела на его виноватое лицо и сдалась.
— Хорошо. Но только на время ремонта.
Он обнял меня, зашептал «спасибо, ты лучшая».
Я тогда не знала, что это «время ремонта» растянется на годы.
Через три дня родители Виктора въехали к нам. Приехали не с двумя сумками, а с целым багажником вещей — будто собрались не на месяц, а до конца жизни.
В первый же вечер Надежда Павловна осмотрела гостиную и вынесла вердикт:
— Лена, а почему у вас шторы в цветочек? Это же прошлый век. Сейчас модно жалюзи или римские шторы.
— Мне нравятся эти, — ответила я с вежливой улыбкой.
— Ну, дело хозяйское, — вздохнула она, но по её голосу было понятно: дело не хозяйское, и она ещё скажет своё слово.
На следующий день я готовила ужин. Свекровь зашла на кухню, встала у меня за спиной и начала комментировать:
— Соли много положила. Давление у Вити скачет, а ты солишь. Картошку надо мельче резать, так быстрее сварится. И сковородку ты не ту взяла, у меня была специальная для жарки…
Я сжала зубы и промолчала.
Через неделю она уже учила сына, как правильно держать ручку, когда он делал домашнее задание. Я зашла в комнату и увидела: свекровь сидит рядом с Васей, зачеркивает его буквы и пишет свои.
— Надежда Павловна, у него учительница есть, — сказала я. — И она довольна его почерком.
— Учительница, — фыркнула свекровь. — Учительнице лишь бы отчитаться. А бабушка всегда лучше знает.
Я увела Васю в другую комнату. В тот вечер я впервые сказала Виктору:
— Я больше не могу. Твоя мать меня достала.
— Потерпи, — ответил он, как всегда. — Скоро ремонт закончится.
Я поверила. Во второй раз.
Прошло полтора месяца. Ремонт у них всё не заканчивался: то трубы не те привезли, то плитка в другом оттенке, то рабочие заболели.
И вот в субботу утром Виктор разбудил меня поцелуем.
— Вставай, соня. У меня для тебя сюрприз.
Он протянул мне ключ. С брелоком, с фирменным значком. Ключ от машины.
Я села на кровати, ещё не веря.
— Ты купил мне машину?
— Иди посмотри, — он улыбался во весь рот.
Мы вышли во двор. Там стоял новенький чёрный седан. Я мечтала о такой три года.
— Виктор! — я бросилась ему на шею. — Откуда деньги?
— Копили, — сказал он. — Я же тебя люблю.
Я была счастлива. Целых десять минут.
Потом к дому подъехала машина. Из неё вышли Анна, сестра Виктора, с мужем Димой.
— Поздравляем с покупкой, Ленка! — закричала Анна ещё с порога. — Хорошую тачку выбрали! А нам родители на ремонт дали. Мы тоже хотим кухню обновить.
Я замерла.
— Родители дали? На ремонт?
— Ну да, — сказал Дима. — Они же квартиру продали. Деньги поделили между вами и нами. Себе оставили немного — как они сказали, на чёрный день. А сами к вам переехали. Так спокойнее.
Я медленно повернулась к Виктору.
Он стоял белый как мел.
— Ты знал? — спросила я очень тихо.
— Лена, давай в дом зайдём…
— Ты знал, что они продали квартиру? Знал, что они остаются навсегда?
Он молчал.
— Это ты назвал «парой недель»? Это «скоро ремонт закончится»?
Я сняла ключ от машины с брелока и бросила его на капот. Звякнуло обидно и тонко.
— Я уезжаю.
— Лена, подожди…
— Я не буду жить с твоей матерью. Я не буду жить с человеком, который врёт мне полтора месяца.
Я зашла в дом, собрала свои вещи и Васины. Сын сидел на кровати, обняв плюшевого зайца, и молча смотрел на меня.
— Мы едем к моей маме, — сказала я. — Надолго.
Он кивнул.
Я вышла из дома. Виктор стоял у крыльца, но не двинулся с места. Свекровь выглядывала из окна гостиной. Глаза у неё были испуганные.
Я села в такси и уехала.
Две недели я жила у мамы. Не брала трубку, не отвечала на сообщения. Думала. Плакала. Злилась.
Потом поняла: я не готова разводиться. Но и возвращаться к старому не собираюсь.
Я вернулась.
Когда я вошла в квартиру, Надежда Павловна стояла в коридоре и молча опустила глаза. Она не сказала ни слова. И больше никогда не говорила мне, как солить и как резать.
Я не знаю, что сказал ей Виктор. Но она стала тихой. Почти незаметной.
А та машина… я за руль не села ни разу. Виктор ездит на ней сам.
Я не простила его. Но и не ушла. Мы живём рядом, как соседи по одной квартире.
Родители его остались. Навсегда. Потому что квартиры у них больше нет.
И каждый вечер я смотрю на закрытую дверь в гостиную и думаю: вот так я получила машину, на которой никогда не поеду.