Домой Вовка вернулся через два дня.
Не сразу. Будто тянул время. То ли не хотел ехать, то ли надеялся, что дома всё уже остынет и как-нибудь само сойдёт на нет. Но приехал.
Вошёл молча, с сумкой, не глядя по сторонам. Разулся у порога, поставил вещи в угол и прошёл в дом с таким видом, словно это не он бросил учёбу, не он врал, не из-за него мать опять не спала ночами.
Ольга в это время стояла у стола, резала хлеб. Увидела сына — и сразу всё поняла по лицу.
Не раскаивается.
Вот это было хуже всего.
Не грубость, не упрямство даже, а это тяжёлое внутреннее убеждение, что он вроде как и не виноват. Ну не получилось. Ну не его. Значит, и говорить особо не о чем.
— Приехал? — только и спросила она.
— Ага, — буркнул Вовка.
Андрей сидел у окна, просматривал какие-то бумаги. Поднял голову, посмотрел на него спокойно и сказал:
— Отнеси сумку. Потом выйдешь во двор.
— Зачем? — сразу насторожился Вовка.
— Затем, что разговор есть.
Через несколько минут они уже стояли во дворе. Ольга из кухни видела их в окно. Андрей — ровный, прямой, с заложенными за спину руками. Вовка — напротив, напряжённый, насупленный, будто заранее готовился спорить.
Разговор был недолгий.
Вечером Ольга узнала, что с утра Вовка идёт работать.
На пилораму, подсобником.
— Может, не надо так сразу? — тихо сказала она потом, когда они с Андреем остались на кухне одни.
Он посмотрел на неё устало.
— А как надо, Оль? Ещё уговаривать? Ещё искать ему дело по душе? Пусть хоть раз поймёт, как деньги достаются.
Она опустила глаза.
На следующий день Вовку подняли затемно.
Он долго не мог понять, что происходит. За окном только серело, в доме было прохладно, из сеней тянуло утренней сыростью.
— Вставай, — коротко сказал Андрей. — Опоздаешь.
— Куда? — сипло спросил Вовка, ещё не до конца проснувшись.
— На работу.
Вот тут он сел на кровати и посмотрел на Андрея уже по-настоящему зло.
— Я не пойду.
— Пойдёшь.
— Не хочу.
— А кто тебя спрашивает?
И сказано это было без крика, без нажима. Просто как факт. Так говорят, когда уже всё решили.
Вовка понял: спорить бесполезно.
На пилораму его Андрей отвёз сам.
Вернулся Вовка вечером — в опилках, с уставшим лицом, с красными руками. Поел молча, даже не глядя ни на мать, ни на Андрея, и сразу ушёл в свою комнату.
На второй день было то же самое.
На третий он уже не огрызался.
Только приходил усталый, быстро ел и сидел потом на крыльце, ссутулившись, глядя в землю.
Работа оказалась хорошим учителем.
Там никому не было дела до его характера, настроения и мечтаний. Есть брёвна, есть доски, есть чужая команда, в которой ты или работаешь, или мешаешься под ногами. Никто не станет подстраиваться. Никто не будет гладить по голове.
Через неделю Вовка стал тише.
Не добрее, не мягче — нет. Но тише.
Будто сама жизнь впервые заговорила с ним без лишних слов, и он понемногу начал понимать её язык.
Однажды вечером Андрей вышел к нему на крыльцо.
Вовка сидел, вытянув ноги, и мрачно ковырял носком сапога землю.
— Ну что? — спросил Андрей.
— Ничего, — буркнул тот.
— Тяжело?
Вовка помолчал.
— Тяжело.
Андрей кивнул, будто другого и не ждал.
— А ты как думал?
— Никак.
— В этом и беда, — спокойно ответил Андрей. — Ты всё живёшь так, будто можно не думать. А потом удивляешься, что жизнь по голове бьёт.
Вовка ничего не сказал.
Но и спорить не стал.
Ольга, слышавшая этот разговор из кухни, замерла с полотенцем в руках. Сердце у неё почему-то сжалось.
Может, впервые за долгое время сын не просто выслушал, а хоть немного услышал.
Сама она в эти дни жила словно в двух состояниях сразу.
Снаружи всё шло своим чередом: готовка, стирка, куры, огород, дом, вечные мелкие заботы, которые никого не спрашивают, устал ты или нет.
А внутри у неё была новая, ещё непривычная тайна.
Беременность.
Иногда Ольге казалось, что она и сама до конца в это не верит. Всё случилось так неожиданно, так поздно по её ощущениям, что мысль о ребёнке то наполняла её тихой радостью, то пугала.
Тем более что самочувствие у неё было неважное.
По утрам мутило. Среди дня вдруг накатывала слабость. Несколько раз приходилось прямо во время работы садиться, потому что в глазах темнело и ноги становились ватными.
Она старалась не жаловаться.
Но Андрей замечал всё.
Если раньше мог сказать:
— Оль, вынеси ведро.
То теперь сам брал ведро и нёс, куда надо.
Если видел, что она побледнела, сразу хмурился:
— Сядь. Отдохни.
И в этой его тихой, почти молчаливой заботе было столько чувства, что Ольге иногда хотелось просто уткнуться ему в плечо и постоять так хоть минуту.
Данька тоже начал что-то понимать.
Он вообще был из тех детей, которые чувствуют мать не по словам, а по лицу, по походке, по тому, как она села, как вздохнула, как замолчала вдруг посреди дела.
Однажды днём Ольга мыла посуду, и её так резко повело, что пришлось ухватиться рукой за край стола.
Данька это увидел сразу.
Подошёл ближе, посмотрел тревожно:
— Мам, тебе опять плохо?
— Да ничего, сынок, сейчас пройдёт.
— У тебя уже не первый раз, — тихо сказал он.
Ольга подняла на него глаза и поняла: скрывать дальше нет смысла.
Не от него.
Она вытерла руки о фартук, села на табурет и позвала:
— Иди сюда.
Данька подошёл, сел рядом, настороженный, серьёзный.
Ольга взяла его за руку.
— Дань... Я не болею. Просто у нас будет малыш.
Он сначала замер.
Будто слова долетели не сразу.
Потом моргнул, посмотрел на неё широко открытыми глазами и переспросил:
— Правда?
— Правда.
И лицо у него в ту же секунду просияло такой чистой, светлой радостью, что у Ольги защипало в глазах.
— Мам, правда, что ли? Ребёнок будет?
Она улыбнулась и кивнула.
И Данька тут же обнял её — крепко, неловко, от всего сердца.
— Вот это да... Мам, это же хорошо. Это же очень хорошо...
От этой его реакции Ольге вдруг самой стало легче.
Будто кто-то снял с души часть тревоги.
Потому что в последние дни она слишком много думала о страхах: о возрасте, о здоровье, о будущем. А Данька принял эту новость просто как счастье. Без оговорок. Без лишних мыслей.
Вовка узнал позже.
Никто не собирал семью специально и не делал из этого событие с торжественными словами. Просто однажды за ужином Данька, всё ещё светившийся изнутри от своей радости, не выдержал и сказал:
— А у нас ребёнок будет.
Ольга сразу опустила глаза.
Андрей, не спеша, перевёл взгляд на Вовку.
Тот ел молча, усталый после работы, с каким-то уже взрослым, замкнутым выражением лица. Поднял голову, посмотрел сначала на мать, потом на Андрея и спокойно сказал:
— Понятно.
И снова взялся за ложку.
Вот и всё.
Ни удивления. Ни вопросов. Ни радости. Ни злости.
Просто ровное, чужое равнодушие.
Словно речь шла не о его семье, не о будущем брате или сестре, а о чём-то постороннем, что его уже не касается.
Ольга почувствовала, как у неё неприятно сжалось сердце.
Такая реакция почему-то ранила даже сильнее, чем грубость.
Но, если подумать, в ней не было ничего неожиданного.
Вовка и раньше всё чаще держался так, будто живёт здесь временно. Будто этот дом, эти разговоры, эти заботы уже не совсем его. Он приходил с работы, ел, молчал, иногда бросал пару фраз про армию, про то, что всё равно скоро надо будет жить своей головой, и снова уходил в себя.
Он как будто уже стоял одной ногой за порогом.
Ещё здесь — но мыслями давно не здесь.
Поздно вечером, когда мальчишки разошлись по комнатам, Ольга вышла на крыльцо. Андрей сидел на ступеньке, курил и смотрел куда-то в темноту двора.
Куры давно затихли. Из огорода тянуло прохладой. Где-то далеко лениво лаяла собака.
Ольга села рядом.
Некоторое время молчали.
Потом она тихо сказала:
— Мне от Вовкиной реакции как-то не по себе.
Андрей не сразу ответил.
— Это не самое страшное, — наконец сказал он.
— А что самое?
Он затушил окурок и только потом повернулся к ней.
— Хуже, когда человеку всё вокруг становится неважно. Ни плохое, ни хорошее не цепляет. Вот тогда совсем трудно достучаться.
Ольга опустила руку на живот, ещё почти плоский, но уже такой важный для неё.
— Думаешь, он совсем от нас ушёл?
— Не совсем, — ответил Андрей. — Но отходит. Это возраст, характер... да и жизнь уже тянет его в свою сторону.
— Армия потом...
— И армия тоже.
Она вздохнула.
Почему-то именно теперь особенно остро почувствовалось, как быстро всё меняется. Только недавно он был злым мальчишкой, которого ещё можно было отругать, удержать, переубедить. А теперь уже почти мужчина. Трудный, упрямый, чужой даже в чём-то.
И удержать его уже не получится.
Ночью Ольга долго не спала.
Лежала рядом с Андреем, слушала его ровное дыхание и думала о странной материнской доле.
Одного ребёнка всё время пытаешься спасти от него самого.
Другого бережёшь за его доброту, чтобы жизнь не смяла.
А третьего ещё только носишь под сердцем — и уже боишься за него сильнее, чем за себя.
Под утро ей стало опять нехорошо.
Она тихо поднялась с постели, чтобы не разбудить Андрея, вышла на кухню, села у окна и долго сидела в темноте, обхватив кружку с водой двумя руками.
Через минуту Андрей всё равно вошёл следом.
Видимо, почувствовал, что её нет рядом.
— Опять? — тихо спросил он.
Она кивнула.
Он подошёл, положил руку ей на плечо.
Ничего не говорил, просто стоял рядом.
И от этого простого молчаливого присутствия ей стало чуть легче.
Ольга подняла на него глаза и вдруг с какой-то детской беспомощностью спросила:
— А если я не справлюсь?
Андрей присел перед ней на корточки, чтобы видеть лицо.
— Справишься.
— Почему ты так уверен?
Он чуть усмехнулся, но глаза остались серьёзными.
— Потому что ты всю жизнь справлялась. Даже когда сама не верила, что справишься.
У Ольги задрожали губы.
Она отвернулась к окну, чтобы он не заметил слёз.
А в голове у неё крутилась одна и та же мысль:
лишь бы только на этот раз судьба дала пожить спокойно.
Хоть немного.