У меня за плечами десятки путешествий, из которых я не привез ровным счетом ничего, кроме размытых воспоминаний о сожранной еде и выпитом бухле. Давайте честно: большинство ваших и моих поездок — это просто перемещение туловища из точки «А» в точку «Б». Бессмысленное и стерильное, с флаконом антисептика в кармане и влажными салфетками вместо туалетной бумаги.
Путешествие без испытания на прочность, без треска в собственных поджилках — это эрзац. Сейчас это модно называть «выходом из зоны комфорта». Но давайте без сопливого маркетинга. На самом деле ты просто вгоняешь себе в мозг инъекцию адреналина, первобытных страхов и ждешь катарсиса. Того самого момента, когда твоя личная ментальная подлодка наконец всплывает из темноты, и ты видишь свет луны в бокале.
Из подъездов 90-х — в фотожурналистику
Я до сих пор помню, как в конце девяностых ночевал в чужом городе, в насквозь промозглом подъезде. Забился, как мышь, в угол лестничной клетки, слушая шаги на нижних этажах. Время было лютое, всем было абсолютно плевать на незнакомца, спящего на бетоне. Брать у меня все равно было нечего, кроме надежды дожить до утра.
Жалею, что тогда не снимал. Вышла бы чертовски хорошая, грязная история о том, как РЯБИНИН стал собой нынешним — циничным, местами злым, выжженным изнутри, но все еще упорно верящим в людей.
И вот я вернулся. Снова вцепился в фотокамеру и начал новую жизнь сумасшедшего фотожурналиста. Стал мотаться по Белому Свету и снимать, снимать, снимать. Без остановки.
Каждый кадр, вырванный из суровой реальности, имеет свою цену. Либо ты снимаешь скучную, никому не нужную коммерческую жвачку, либо мясо — кадры, сочащиеся страхом и контекстом настоящей жизни. Чем сильнее меня корячит от дискомфорта, тем острее выходит снимок. Он должен проходить через глаза зрителя прямо в мозг… в сердце… в душу. На поражение.
Дагестан до того, как он стал мейнстримом
Недавно я «разнес» в щепки Исландию. Ей-богу, эту страну дешевле и лучше смотреть на моих снимках, чем спустить туда миллион рублей и привезти взамен кукиш из-за скотской погоды и сломавшегося транспорта.
Теперь поговорим про Дагестан. Но не про тот, куда сейчас автобусами везут хипстеров и «тру-путешественников», открывших для себя Кавказ. Я хочу выдернуть фото из тех времен, когда Дагестан еще не был туристическим мейнстримом.
Что такое съемка в настоящих горах? Это когда ты съезжаешь с асфальта и углубляешься туда, где слово «турист» звучит как ругательство из параллельного, зажравшегося мира. В мир простых людей, которые круглый год без выходных выращивают скот, прямо в сараях делают сыр и сушат мясо на пронизывающем ветру, потому что холодильников тут отродясь не видели.
Для них ты — инопланетянин. Они смотрят на твой внедорожник за миллионы и искренне не понимают, чего тебе надо. Голодный? Накормят, нальют, отдадут последнее. Зачем продавать? Гость в доме — Бог в доме.
Но мы платили. Как же чертовски приятно грызть в дороге жесткое, соленое вяленое мясо и ломать руками свежий сыр, понимая, что эти люди получили живые деньги за свой труд. Там деньги никогда не будут лишними — вросшие в горы аулы веками живут натуральным хозяйством. Мы увозили оттуда не глянцевые сувениры, а порцию тяжелой, молчаливой задумчивости. Там живут без интернета. Без новостей. Месяцами. Пока не приедет какой-нибудь безумец вроде меня и не расскажет, что мир на равнине снова перевернулся и сошел с ума.
Спортзал для слабаков
Съемки в горах — это отдельный вид мазохизма. Ледяная роса мгновенно пропитывает ботинки. Холод, как гадюка, заползает за шиворот и медленно спускается по позвоночнику. Туман нехотя уползает в ущелья до следующей ночи. А ты берешь камеру окоченевшими пальцами и идешь снимать. Пока весь лагерь спит, дрыхнет в тепле или начинает умываться, почесывая бока.
Для меня проснуться в четыре утра — личная Голгофа. Каждое утро — бой с собственной ленивой тварью внутри. И только фотография может заставить меня этот бой выиграть. Ты выползаешь из кемпера или палатки в сырость и прешь в гору ради пары-тройки кадров. Возвращаешься обратно, когда лагерь только начинает утреннее шевеление. Иногда — дико довольный. Иногда — со свистом в карманах и пустыми флешками. Лотерея.
Меня часто спрашивают в комментариях: «Рябинин, ты в зал-то ходишь? Форму как держишь?»
Нет! Меня тошнит от фитнес-клубов. Мне там смертельно скучно. Скучно тупить в телевизор на беговой дорожке или пялиться в окно. Скучно бежать на одном месте, имитируя жизнь. Я лучше буду хрипеть на горной тропе, чтобы издалека снять наши машины, зажатые на узком скальном карнизе. Лучше полезу вброд через ледяную, сбивающую с ног реку, чтобы поймать сумасшедший ракурс переправы. Вот эти моменты наполняют жизнь. Они выжигают из головы беспорядочную кашу картинок, которую миллионы туристов одинаково щелкают на свои айфоны.
Мир давно прогнил
Вы можете сколько угодно ругать меня в комментариях за то, что я показываю непарадную, неглянцевую картину. За то, что на моих фото не всегда красивые пейзажи и счастливые, пасторальные лица.
Знаете, кто меня ругает? Те, кто до смерти боится правды. Те, кто пытается забаррикадироваться от реальности в своих стерильных квартирах, убаюкивая себя мыслью, что мир розовый, пушистый и пахнет ванилью. Они будут твердить, что «все хорошо», даже когда их входная дверь уже вовсю полыхает, а по полу потянуло едким дымком.
Этот мир давно прогнил, как старые «Жигули», навечно вросшие в потрескавшийся асфальт у вашего подъезда. Найти в нем искренне счастливое лицо — это паломничество, огромная редкость. Но при этом приехать из глубины и не показать уставшие, потрескавшиеся от работы руки, не показать полные вековой тоски глаза — это подлость.
Это предательство по отношению к тем, кому досталась суровая, грязная и трудная дорога, о которой сытая городская публика никогда не вспомнит.
Наш безумный мир будет до потери пульса носить на руках престарелого Газманова, скачущего по сцене. Но этот мир никогда не узнает о простой, почерневшей от горного солнца женщине, которая далеко в заброшенном ауле Дагестана делает руками потрясающий, настоящий сыр.
Мир не узнает о ней. Если этого не сделаю я.