По этой ссылке все мои истории в палате
Утро начиналось как обычно, но за окном шёл дождь, и просыпаться совсем не хотелось. Капли стучали по стеклу, будто напоминая: жизнь идёт своим чередом, даже если ты лежишь в роддоме на сохранении.
Медсестра безжалостно захлопала в ладоши:
— Девоньки! Подъём! Уже врач в соседней палате, что ж вы как курицы варёные?
Светка, моя соседка по палате, приоткрыла один глаз и пробурчала:
— Законно ли кидать в сотрудницу медучреждения подушкой? Мы не рожаем, не кричим — и попросим всех вас в белых халатах нас не беспокоить! Мы вас сами вызовем!
Мэри, наша соседка-африканка, которая вот‑вот должна была родить, хитро осмотрела комнату и бесшумно проскользнула в туалет. Я аж застонала:
— Мэри, ну сколько можно? Опять ты первый раунд выигрываешь!
И я рванула по коридору в общий туалет — за мной, хохоча, бежала Светка, но я была легче и бегала быстрее. По пути я заметила на регистрации молодую красивую женщину. Что привлекло моё внимание — её халат: яркий, с замысловатым узором. «Узбекский, — подумала я, — хотя, возможно, таджикский… Я в этом совсем ничего не понимаю».
Вернувшись в палату, я плюхнулась на кровать. Светка упала рядом, отдышалась и сказала:
— Лен, а ты всё ещё думаешь про эти огурцы?
Я вздохнула. История с огурцами казалась теперь какой‑то нелепой. Я просто хотела помочь свекрови — она звала всех в огород, а старшая сноха отказалась: «В такую погоду не работаю!» Я пошла — и вот результат: подъём тяжестей, угроза преждевременных родов, сохранение. Никто за меня не вступился. Даже муж, хотя он и старался помогать.
— Думаю, — тихо ответила я. — Но не про огурцы. Про мужа. Опять вчера пришёл выпивши. Говорит, с друзьями после работы посидел. А я чувствую — уходит куда‑то. Дальше и дальше.
Светка села и внимательно посмотрела на меня:
— Лен, ты ему прямо скажи. Не бойся. Ты же его любишь, он тебя — тоже. Просто… запутался мужик.
Мэри вышла из туалета, улыбнулась своей тёплой, солнечной улыбкой и села рядом:
— В Африке говорят: если дерево сохнет, надо поливать, а не рубить. Твой муж — дерево. Поливай. Но и себя не забывай.
Мы рассмеялись. Дождь за окном всё шёл, но теперь он казался не грустным, а успокаивающим — словно напоминанием, что после непогоды всегда наступает ясный день.
Дверь распахнулась, и мы мгновенно нацепили красивые улыбки — наш врач был молод и красив, и мы, шесть обитательниц палаты, флиртовали с ним как умели, загоняя бедного малого в краску.
— Ну‑с, дамы, — пробормотал он, краснея до корней волос, — как самочувствие? Давление, анализы?..
Светка кокетливо поправила прядь волос:
— Давление нормальное, доктор, а вот сердце бьётся учащённо. Видимо, от вашего появления!
Валя, которая обычно была самой сдержанной из нас, хихикнула в кулак, а Ксюша подмигнула врачу. Мэри рассмеялась, прикрыв рот ладонью, а я хихикнула. Врач покраснел ещё гуще и уткнулся в карту.
Но тут в дверях появилась та самая красивая женщина в ярком халате. Как потом мы узнали, она была таджичкой. Медсестра представила её:
— Это Малика, она будет с нами до родов. Малика, это Елена, Светлана, Мэри, Валентина и Ксения.
Мы захлопали глазами в ожидании новой истории. Малика прошла к окну, выглянула вниз — там, на улице под дождём, стоял мужчина и что‑то строго ей кричал. Слова доносились глухо, но тон был резким, властным. Она кивнула, вытерла рукавом халата слезу, а потом мужчина резко развернулся и зашагал прочь.
Малика повернулась к нам. Она старалась держаться, незаметно вытереть слёзы, поправить волосы, но мы всё заметили. Однако она лишь улыбнулась и сказала:
— Всё хорошо, спасибо. Просто… немного устала.
Весь день Малика держалась особняком. Она вежливо отвечала на вопросы, принимала участие в общих разговорах, но в глазах её читалась глубокая печаль. Валя пыталась вовлечь её в беседу о детских именах, Ксюша предложила поделиться журналом, но Малика лишь мягко отказывалась.
Ближе к вечеру, когда погасили верхний свет и в палате остался лишь приглушённый ночник, Малика вдруг заговорила. Её голос дрожал:
— У меня уже три девочки, — тихо сказала она. — И по УЗИ это тоже девочка. Муж… он не хочет этого ребёнка. Говорит, что девочек растить дорого, что они всё равно уйдут в другую семью. Он сказал брату забирать меня после родов. Или я вернусь к родителям или оставлю малышку здесь… в роддоме.
Она запнулась, сглотнула.
— Но родителям я тоже не нужна. У них ещё четыре дочери. Я для них лишний рот.
В палате повисла тяжёлая тишина. Мы не знали, что сказать. Светка открыла рот, закрыла, потом осторожно спросила:
— А если ты останешься здесь? В городе? Найдёшь работу?
Малика покачала головой:
— У меня нет образования. Нет денег. Нет никого, кто бы помог. Муж говорит, что если я не уеду, он разведётся со мной. И тогда я останусь совсем одна. Без поддержки, без дома…
- Мне всего восемнадцать лет.
Мы открыли рты и стали считать по пальцам, молча, не понимая!
Ксюша нахмурилась:
— Но это же твой ребёнок! Как он может так с тобой?
— Он говорит, что девочек растить — только деньги тратить, — тихо ответила Малика. — Что они всё равно уйдут в чужие семьи. Что я должна думать о семье, а не о своих желаниях.
Я села рядом с Маликой и взяла её за руку:
— Давай подумаем, что можно сделать. Может, найдём какую‑то помощь? Есть же организации, которые поддерживают женщин в трудной ситуации…
Малика смотрела на меня и я чувствовала, что не смотря на то, что я старше почти на пять лет, как я мало знаю эту жизнь.
Малика то вставала, то ложилась, беспокойно оправляла одеяло, снова садилась, потом опять ложилась. Её движения были нервными, прерывистыми — словно она пыталась найти положение, в котором боль отступит хоть на миг.
Мэри подошла к ней, мягко положила руку на плечо:
— Ты должна успокоиться ради ребёнка. Дыши глубже.
Малика покачала головой:
— Очень болит спина… Как будто что‑то разрывает изнутри.
Светка, которая до этого листала журнал, резко встала:
— У‑у‑у, это ты рожаешь, подруга!
Мы со Светкой за время пребывания в палате уже проводили пять или шесть рожениц — и втайне считали себя почти профи в распознавании первых признаков. Светка решительно направилась к двери:
— Пойду позову медсестру. Лучше перебдеть, чем недобдеть!
Через несколько минут в палату вошли медсестра и врач. Он быстро осмотрел Малику, задал пару вопросов, нахмурился и твёрдо сказал:
— Срочно в предродовую.
Малика лишь кивнула, с трудом поднялась, бросила на нас короткий взгляд — и ушла, не сказав ни слова. Мы стояли и смотрели ей вслед, чувствуя какую‑то странную пустоту: только что она была здесь, а теперь её нет, и что‑то необратимо изменилось.
Утром мы проснулись рано — никакая бессонная ночь не спасала от обхода по расписанию. Дождь за окном сменился бледным рассветом, капли ещё стекали по стеклу, оставляя длинные следы.
Мэри сидела на кровати, держалась за живот и смотрела на нас по очереди — внимательно, словно что‑то решала. Мы, как замёрзшие мышки, сидели молча и глядели на неё, боясь пошевелиться, нарушить эту хрупкую тишину.
Светка не выдержала первой:
— Что?.. Что такое, Мэри?
И в этот момент дверь открылась — вошёл врач. Мэри подняла глаза, глубоко вздохнула и вдруг громко, почти радостно закричала прямо на него:
— Я рожаю!
Врач на секунду замер, потом улыбнулся:
— Ну что ж, это хорошие новости. Давайте‑ка подготовимся.
Мы все разом вскочили с кроватей — кто‑то побежал звать медсестру, кто‑то начал собирать вещи Мэри, кто‑то просто стоял и улыбался, не веря, что вот оно — начинается. В палате вдруг стало шумно, суетливо, по‑домашнему тепло. Казалось, сама атмосфера изменилась: тревога отступила, уступив место предвкушению чуда.
Вечером, когда в палате стало тихо и соседки занялись своими делами — я незаметно ускользнула из палаты погулять. Просто не выдержала: стены, запахи, бесконечные разговоры о схватках и анализах давили всё сильнее.
У выхода меня уже ждал Игорь. Мы медленно брели по тропинке в небольшом парке рядом с больницей. Я рвала веточки с кустов — какие‑то ароматные, с горьковатым запахом — и глубоко вдыхала. Воздух был свежим, влажным после дневного дождя, пах землёй, листьями, свободой.
Игорь рассказывал что‑то о работе, передавал приветы от Свекров. Я кивала, изредка вставляла пару слов, но в основном просто слушала его голос — спокойный, родной — и наслаждалась тем, что вокруг нет больничных запахов, белых халатов, тревожных взглядов.
Где‑то вдалеке заливисто смеялись дети, шуршали листья под ногами прохожих.
Когда мы возвращались к входу в роддом, я вдруг увидела Малику. Она шла чуть впереди, следом за мужем. Он шагал быстро, не оборачиваясь, а она — медленно, опустив голову, с какой‑то обречённой покорностью.
Я невольно замерла. Игорь тоже заметил их:
— Это та женщина, что недавно поступила?
— Да, Малика… — тихо ответила я.
Малика и её муж подошли к старой машине. Он открыл дверь, коротко бросил ей что‑то через плечо. Она кивнула, села, поправила халат, потом на мгновение обернулась — и наши взгляды встретились. В её глазах было столько боли и одиночества, что у меня защемило сердце.
Малика опустила глаза, машина тронулась с места и медленно выехала за ворота. А я направилась обратно в палату — рассказать девочкам, что видела, для нас это стало просто очередной историей, которая оставила след, но ушла в историю
Подписывайтесь на канал — продолжение уже готовится! А ещё вас ждут новые истории, от которых перехватывает дыхание и теплеет на душе.