— Опять твоя смена в субботу? — спросила Тамара Игнатьевна, не поднимая глаз от шитья.
Костя замер в дверях кухни. Суббота. Дача. Тёщин участок в Лесном, шесть соток, и на них — теплица, которую он, зять, обещал перекрыть плёнкой ещё в мае. Май прошёл. Прошёл и июнь. Плёнка лежала в гараже скатанная.
— Ага. С девяти, — буркнул он. И ушёл в комнату.
Это была его еженедельная повинность — дача. Не сама дача, а вот эта часть: что-то тащить, что-то прибивать, что-то перекрывать. Тамара Игнатьевна жалела зятя вслух и нагружала молча. Костя любил её борщ, уважал её характер и тихо, по-мужски обречённо ненавидел субботние поездки в Лесное.
Наташа гладила рубашку в углу. Слышала всё.
В пятницу вечером Костя начал кашлять.
Кашель был странный. Появлялся ровно тогда, когда речь заходила о завтрашнем дне, и пропадал, стоило включить футбол. Наташа поставила утюг на пятку и прислушалась.
— Что-то горло, — сипло сказал Костя. — И знобит вроде.
— Температуру мерил?
— Сейчас.
Он ушёл в комнату с градусником. Вернулся минут через семь — долго что-то там мерил.
— Тридцать семь и девять, — объявил он скорбно. И сел на табурет с видом человека, который держится из последних сил.
Наташа всплеснула руками.
С этой минуты в доме объявили военное положение. Тридцать семь и девять — это вам не шутки. Костю уложили. Костю накрыли пледом, потом вторым. Костя слабо отнекивался, но позволил.
— Лежи, лежи, — командовала Наташа. — Какая тебе суббота. Я маме позвоню, скажу, отменяется.
Костя прикрыл глаза, и впервые за месяц ему перестало быть стыдно.
Наташа развила деятельность. Малиновое варенье из погреба — банку. Мёд. Лимон порезала тонко, как в санатории. Чай заварила покрепче. Принесла на подносе, поставила на табурет у дивана.
— Пей. Тебе сейчас потеть надо.
— Угу, — сказал Костя и героически отхлебнул.
Статус «болен» был оформлен и принят к исполнению.
Тут позвонила Тамара Игнатьевна — узнать, во сколько ждать. Наташа доложила обстановку. И зря.
Потому что Тамара Игнатьевна сорок лет проработала фельдшером.
— Тридцать семь и девять? — переспросила она в трубке так, что слышно было через всю комнату. — Наташа, это не шутки. Так. Слушай меня.
И понеслось. Костю нельзя кутать — это раз. Костю надо поить тёплым, не горячим — это два. Каждые два часа мерить температуру и записывать на бумажку — три. Если пойдёт к тридцати восьми и пяти — звонить ей немедленно, в любое время.
— И пусть полежит спокойно, без телефона! — гремело из трубки. — При температуре экран — нагрузка на сердце!
Наташа кивала и записывала на полях газеты. Мелкий субботний прогул разрастался до клинической картины. Костя из-под пледа слушал инструкции про себя самого и понимал, что отступать поздно. Раздули. Теперь только болеть, причём качественно.
Телефон у него отобрали. Положили на сердце тёплую, как велела мать, тряпочку. Снять плед, потому что кутать нельзя. Надеть носки, потому что ноги в тепле. Костя лежал в этой амплитуде заботы и тихо страдал уже по-настоящему.
А способ-то был простой. Древний. Тот самый, которым в третьем классе пользовалась половина страны: подержать градусник у батареи, потёртой ладонью, под горячей кружкой — у кого что под рукой. Костя выбрал кружку с чаем, пока нёс в комнату. Семь минут не зря грел.
Наташа этого, конечно, не знала. Наташа верила.
И всё бы прошло гладко, если б не Лёвка.
Лёвке было шесть. Лёвка был племянник, привезённый на выходные, и обладал двумя качествами: он всё замечал и всё говорил вслух. Он сидел на полу у дивана, катал машинку и наблюдал за больным дядей с интересом.
— Дядь Кость, — сказал он. — А чего ты градусник к чашке прижимал?
В комнате стало тихо.
— Когда из кухни шёл, — продолжал Лёвка. — Я видел. Ты его об чашку грел. А потом достал и смотрел.
Костя открыл рот. И закрыл.
Наташа медленно повернулась от подноса. Посмотрела на мужа. На чашку. На термометр, лежащий рядышком.
И всё сложилось. У Наташи у самой в детстве был фокус с горячей ложкой — святое дело перед контрольной. Она достроила картину за секунду. Кашель по расписанию. Семь минут в комнате. «Тридцать семь и девять» — ровненько так, ни больше ни меньше, чтоб поверили, но без скорой.
Она не закричала. Она взяла градусник с табурета. Стряхнула. Сунула под мышку молча сидящему Косте.
— Десять минут, — сказала ровно. — Засекаю.
Костя смотрел в потолок. Десять минут под живым контролем, без батареи, без кружки, без вариантов. Самые честные десять минут за всю его болезнь.
Достали. Тридцать шесть и шесть. Образцово.
— Надо же, — сказала Наташа. — Выздоровел. Прям на глазах.
Лёвка радостно сообщил, что дядя Костя теперь здоровый и можно играть.
Костя сел на диване. Понял, что отпираться — себе дороже, что Лёвка свидетель, что жена всё знает, и знает откуда. И сделал единственное умное за весь день — засмеялся первый.
— Грел, — признался. — У кружки. Не хотел я на эту теплицу.
— Что ж ты, — сказала Наташа, — целый месяц молчал-то? Сказал бы — теплица подождёт.
— Так неудобно. Мама твоя старается.
— Мама тебя сейчас по телефону чуть в больницу не сдала, — Наташа фыркнула. — С твоими тридцать семь и девять.
И тут засмеялись оба. До слёз, как смеются, когда напряжение целого месяца выходит разом. Лёвка не понял, над чем, но засмеялся за компанию — он вообще был мальчик компанейский.
В Лесное поехали в воскресенье. Вдвоём. Теплицу перекрыли за полдня, и оказалось — делов-то на два часа, если не тащить эти два часа на себе целый июнь.
Тамаре Игнатьевне правду рассказали недели через две, когда уже не страшно. Та сначала возмутилась («я ему инструкции, а он у кружки!»), а потом хохотала громче всех: сорок лет в медицине, а родного зятя на градуснике не раскусила. Поймал шестилетний Лёвка, который с тех пор гордо рассказывал друзьям про «дело о теплице» как настоящий детектив.
С тех пор в семье прижилось. Если кто отлынивал — мыть посуду, ехать к родне, идти в гараж, — обязательно кто-нибудь говорил:
— Ты градусник-то к чашке не прижимай.
И все понимали.
Плёнку с теплицы Костя потом подбивал каждую весну. Сам. Без напоминаний.
Чтоб не доводить до градусника.