«Рукописи не горят». Эту фразу знает каждый, но мало кто помнит, что сам роман, в котором она звучит, чуть было не сгорел вместе с эпохой, его породившей.
Булгаков умер в марте 1940 года. Его главная книга увидела свет только в конце 1966-го, в журнале «Москва». Двадцать шесть лет молчания. Я долго размышлял, кто именно виноват в этой паузе, и пришёл к неожиданному выводу: виноватых много, но не все из них носили погоны.
Давайте разбираться по порядку.
Автор, который сам себя загнал в угол
Булгаков писал роман с 1928 по 1940 год. Двенадцать лет, восемь редакций, одна сожжённая рукопись в 1930-м. Он бросил черновики в печь после того, как почти все его пьесы запретили, а письмо к Сталину осталось без внятного ответа.
Потом он восстановил текст по памяти. И продолжил писать, уже понимая, что при жизни этого никто не напечатает. Я заметил странную вещь: Булгаков работал над романом как над завещанием, а не как над книгой для типографии. Он диктовал последние правки Елене Сергеевне, уже теряя зрение, в феврале 1940-го.
Почему он не пытался опубликовать раньше? А куда было нести? В 1937-м расстреливали за куда более безобидные тексты. Роман, где Понтий Пилат, ведьмы и Воланд бродят по сталинской Москве, в принципе не имел шанса пройти цензуру. Булгаков это понимал лучше всех.
Елена Сергеевна и её тридцать лет ожидания
Третья жена Булгакова, та самая, с которой списана Маргарита, пережила мужа на 30 лет. И всё это время она хранила рукопись, перепечатывала, правила опечатки, носила по редакциям.
Её отшивали вежливо и невежливо. Главлит, Союз писателей, журналы. Никто не хотел брать на себя ответственность за текст, в котором дьявол устраивает бал в коммунальной Москве, а Иешуа Га-Ноцри разговаривает с прокуратором Иудеи на равных.
Если бы не Елена Сергеевна, романа бы просто не было. Никакого. Она не дала рукописи раствориться в архиве, как растворились сотни других текстов той эпохи.
Цензура: что именно их пугало
Давайте конкретно. Что в романе было настолько опасным, что его держали в столе четверть века?
Первое, что приходит на ум, религия. В книге описывается Иисус, пусть в булгаковской, художественной, а не церковной версии. Для государственного атеизма это удар прямо в солнечное сплетение: выглядело так, что Евангелие, против которого боролись тридцать лет, имеет под собой реальную фактуру.
Дальше, сатира на Москву 30-х. Литераторы из МАССОЛИТа, доносчики, жилищный вопрос, исчезновения людей из квартир. Всё это рифмовалось с реальностью так точно, что любой цензор хватался за голову.
Не прошла цензуру и фигура Мастера. Писатель, которого травят критики, который сжигает свой роман и сходит с ума. Слишком неудобный портрет советского литературного быта.
Ну и конечно, сам жанр. Фантастика, мистика, чертовщина. В советской литературе полагалось писать про производство и колхозы, а не про Воланда с его свитой.
Константин Симонов и журнал «Москва»
Имя, без которого публикация не случилась бы, Константин Симонов. Он был членом редколлегии журнала «Москва» и человеком с весом. Именно он продавил решение печатать роман в номерах 11 за 1966 и 1 за 1967 год.
Но и тут не обошлось без потерь. Цензура вырезала из текста около 14 тысяч слов. Убрали сцену в Торгсине, часть бала у Сатаны, монологи Воланда о москвичах. Купюры публика читала отдельно, в самиздате, склеивая полный текст из двух источников.
Полный, без купюр, вариант вышел только в 1973 году, в издательстве «Художественная литература». А по-настоящему академическое издание появилось вообще в перестройку, когда литературоведы наконец сличили все восемь редакций.
– Вы в курсе, что в журнальной версии не было даже фразы про осетрину второй свежести? – спросила меня как-то знакомая филолог.
– Нет, – честно ответил я. – Думал, это всегда было.
– Вырезали. Считали, намёк на дефицит.
Кто же виноват
Если совсем коротко, виноваты четверо.
Сталинская эпоха как система, которая в принципе не допускала такой литературы. Сам Булгаков, который понимал это и не рисковал. Цензоры послевоенных лет, которые продолжали по-инерции держать роман под замком уже без видимой нужды. И редакторы оттепельных журналов, которые боялись подставиться, хотя формально многое уже было можно.
Но был и пятый виновник, парадоксальный. Сам текст. Слишком сильный, слишком неудобный, слишком многослойный. Такие книги обычно ждут своего часа дольше, чем произведения среднего пошиба.
Что изменилось, когда роман вышел
Номер «Москвы» с первой частью разошёлся мгновенно. Журнал передавали из рук в руки, переписывали от руки, фотографировали страницы. По воспоминаниям современников, в 1967-м в московских квартирах цитаты из Булгакова звучали чаще, чем тосты.
Роман попал в советскую культуру как мина замедленного действия. Театр на Таганке, фильмы, песни, отсылки в литературе семидесятых. Целое поколение выросло на Воланде и Маргарите, не понимая, насколько хрупкой была сама вероятность это прочесть.
Я часто думаю: а если бы Елена Сергеевна умерла раньше Булгакова? Если бы Симонов её не поддержал? Если бы редколлегия «Москвы» проголосовала иначе? Мы бы знали Булгакова по «Дням Турбиных» и «Собачьему сердцу», но главного романа русской литературы XX века у нас бы не было.
Что я об этом думаю
Я перечитываю «Мастера и Маргариту» где-то раз в пять лет. И в эти моменты ловлю себя на мысли: эта книга существует вопреки. Вопреки эпохе, цензуре, страху редакторов и обстоятельствам.
26 лет молчания. Книга, которая выжила в таких условиях, уже не боится ничего: ни новых переизданий, ни плохих экранизаций, ни мнения критиков.
А виноват в этих 26 годах запрета не один человек и даже не одна система. Виноват весь XX век с его страхом перед свободным словом. И открывая роман сегодня, я всем сердцем благодарю Елену Сергеевну, которая сберегла рукопись.
Если дочитали до конца, напишите в комментариях «рукописи не горят» - посмотрим, сколько нас здесь тех, кому интересны не только сами книги, но и то, как они дошли до читателя. И сохраните статью: к таким историям хочется возвращаться.