Глава 46
Уснуть в эту ночь Катя не могла. Она сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела, как редкие фары машин разрезают темноту двора. На часах было три часа ночи, но сон не шёл. В голове крутился один и тот же закольцованный фильм — их вчерашний разговор с Кириллом.
Всё произошло слишком быстро.. Когда он вдруг предложил:
- Кать... Я тут подумал. Может, нам съехаться? Давай будем жить вместе.
Этот шаг, который девчонки ждут и он им кажется естественным и долгожданным, вызвал у неё не радость, а глухой, панический страх, у неё даже дыхание перехватило. Она не смогла сказать «да». Но и внятно объяснить свой страх тоже не сумела. Из неё выходили только неловкие, фразы о том, что «ещё рано», что она «не готова к такому быту».
Кирилл не стал спорить. Он не кричал, не выяснял отношения. Он просто закрылся. Его лицо мгновенно превратилось в каменную маску, а взгляд стал чужим и холодным. Их прощание у подъезда вышло холодным, сухим, как треск сухой ветки под ногой. Короткое «пока», даже без дежурного поцелуя в щеку. И вот теперь Катя не знала, были ли они ещё вместе?
Она спустила ноги с подоконника и легла на кровать, уставившись в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Сердце до сих пор ныло от вчерашнего разговора. Больше всего на свете в эту минуту Кате хотелось оказаться маленькой. Настолько маленькой, чтобы можно было уткнуться носом в мягкий домашний халат, мамы и просто заплакать.
Ей отчаянно, до дрожи, нужна была мама. Настоящая, родная мама. Та, что подарила жизнь, но которую судьба забрала слишком рано. Катя помнила её лицо , тёплые руки и тихий голос, напевающий что-то успокаивающее по вечерам. Мамы давно не было на этой земле, но её невидимое присутствие Катя чувствовала всегда, когда становилось особенно тяжело. С родной мамой всё было бы иначе. Ей можно было бы рассказать чистую, неприкрытую правду. Перед ней не нужно было разыгрывать роль взрослой, самостоятельной девушки, которая твёрдо стоит на ногах и ничего не боится. Катя так устала быть сильной.
Окружающие, учёба, да и сам Кирилл требовали от неё этой уверенности. Кирилл хотел видеть в ней успешную, независимую партнёршу. И признаться ему, что мысль о совместном быте и потере своего крошечного безопасного пространства пугает её, означало расписаться в собственной слабости. Перед мамой бояться было не стыдно. Ей можно было показать себя настоящую — пугливую, растерянную девчонку, которая совершенно не понимает, как правильно жить эту взрослую жизнь.
Катя перевернулась набок и сжала край пододеяльника. Слеза, горячая и горькая, скатилась по виску, исчезая в волосах. Прошлое ушло, оставив шрамы, но настоящее подарило ей спасение. У неё были Анна Сергеевна и Дмитрий Иванович. Приёмные родители. Люди, которые взяли её, угловатого, замкнутого подростка с колючим взглядом, и согрели своей любовью.
Сначала Катя ждала подвоха. Ей казалось, что эта их доброта — временная, что за неё придётся платить, что её обязательно упрекнут или вернут в детский дом. Но шли годы, а Анна Сергеевна всё так же пекла её любимые блинчики по выходным, а Дмитрий Иванович молча и надёжно чинил всё, что ломалось в её доме, и ворчал только для вида, пряча добрую улыбку. Они никогда не давили на неё. Они просто были рядом. Катя кожей чувствовала, как сильно они её любят — не за какие-то заслуги, а просто потому, что она есть. Обычная, неидеальная, их Катя. Мысль о приёмных родителях подействовала как тёплый компресс на воспалённую рану. Темнота в комнате уже начала бледнеть, приобретая предрассветный, сероватый оттенок. За окном несмело чирикнула первая птица.
- Надо к ним поехать, — вдруг отчётливо подумала Катя, и эта мысль принесла мгновенное облегчение. — Прямо утром. Соберу вещи на выходные и поеду..
Она заново прокрутила эту идею в голове. Рассказать всё Дмитрию Ивановичу, наверное, не получится — он мужчина суровый, хоть и добрый, в девичьих душевных метаниях разбирается слабо. А вот Анна Сергеевна... Анна Сергеевна поймёт. Она удивительно умная, мудрая и чуткая женщина. В ней не было этой давящей материнской гиперопеки, но была материнская, успокаивающая женская мудрость. Она умела слушать так, что слова сами лились из души, а после её коротких, взвешенных советов всё, что казалось неразрешимой катастрофой, раскладывалось по полочкам.
- Она мне поможет, — прошептала Катя в пустую комнату. — Она обнимет, нальёт чай с мятой и скажет, что я имею право бояться. И что Кирилл, если он действительно мой человек, должен был это понять, а не закрываться глухой стеной.
Эта определённость вернула Кате почву под ногами. Напряжение, сковывавшее мышцы последние несколько часов, наконец начало отпускать. Катя закрыла глаза. Перед внутренним взором встал образ светлой кухни приёмных родителей, залитой утренним солнцем, и мягкая улыбка Анны Сергеевны. С этими мыслями о завтрашнем дне, о дороге, о спасительном разговоре и родительском доме Катя, наконец, погрузилась в глубокий, безмятежный сон. За окном занимался бледный июльский рассвет.
***
Дорога до родительского дома пролетела быстро. Пригородный автобус мерно покачивался на ухабах, а Катя прижималась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как внутри тугим узлом завязалось волнение.
Экран телефона то и дело вспыхивал в её ладони. Кирилл звонил трижды. Настойчиво с короткими перерывами, будто выдерживал гроссмейстерскую паузу, а потом не выдерживал сам. Катя не ответила. Смотрела на плывущие по экрану буквы его имени, и пальцы каменели. Вслед за звонками пришла короткая, хлёсткая СМС:
- Мне вчера не понравился итог нашего разговора, ты ничего внятного так и не смогла мне ответить. Возьми трубку, объявись, когда решишь повзрослеть.
От этого «повзрослеть» по спине полоснуло холодом. Ей не хотелось отвечать. Не сейчас, когда внутри всё было соткано из сомнений и страха. Она просто перевела аппарат в бесшумный режим и убрала на дно сумки. Сейчас её ждало другое.
Родной дом встретил запахом испечённого пирога с капустой и тихой музыкой. Дмитрий Иванович ушёл в гараж, понимающе кивнув Кате при встрече — он всегда чувствовал, когда девочкам нужно было поговорить..
Анна Сергеевна сидела за круглым обеденным столом, перебирая свежую мяту для чая. Стоило Кате переступить порог кухни, как женщина подняла глаза. В её мягком, проницательном взгляде не было упрёка или тревоги — только бесконечное, обволакивающее тепло.
— Приехала, стрекоза, — тихо сказала Анна Сергеевна, откладывая пучок зелени. — Садись и рассказывай. На лбу у тебя, конечно, многое написано, но мне нужны подробности.
Катя опустилась на стул, обхватив руками тёплую кружку с чаем, которую Анна тут же пододвинула к ней. Слова, которые ночью казались такими сложными, вдруг хлынули сами собой — сбивчиво, горячо, со слезами, которые она так долго сдерживала. Она рассказала всё: и про предложение Кирилла съехаться, и про свой внезапный, парализующий ужас, и про то, как сухо они расстались.
— Я просто... я испугалась, — Катя шмыгнула носом, глядя в чашку. — Чувствую себя какой-то недоразвитой. Все девчонки мечтают, чтобы им предложили жить вместе. А у меня стены перед глазами поплыли. Я будто в ловушку попала. И Кирилл разозлился. Посчитал меня инфантильной. Написал вот что мне надо повзрослеть... Может, он прав? Может, я просто трусиха и не умею строить нормальные отношения?
Анна Сергеевна слушала молча, не перебивая и не качая головой. Она лишь протянула руку через стол и накрыла своими тёплыми ладонями подрагивающие пальцы Кати. Этот жест, такой простой и знакомый сразу вернул Кате ощущение безопасности.
— Дурочка ты моя, — ласково, без тени усмешки вздохнула Анна Сергеевна. — Ну какое «повзрослеть»? Какая трусиха? Посмотри на меня.
Катя подняла заплаканные глаза.
— Жизнь вместе — это непросто делить полку в шкафу и экономить на чём-то, как твой Кирилл думает, — тихо, но твёрдо произнесла женщина. — Это полное обнажение. Впускать человека в своё личное пространство, в свой быт, в свои утренние привычки и плохое настроение — это огромный шаг. И если ты к нему не готова, если твоя душа кричит «нет», то твоё согласие было бы преступлением против самой себя. Ты имеешь абсолютное право бояться. И имеешь право сказать «мне нужно время».
— Но он даже слушать не стал, — прошептала Катя. — Закрылся. Ушёл. Будто я его предала.
— А вот это уже говорит о нём, а не о тебе, Катюш, — Анна Сергеевна чуть сжала её ладонь. — Мужчина, который действительно любит и хочет строить будущее, услышав твоё «нет» или «мне страшно», спросит: «Почему? Что тебя пугает? Давай пройдём это вместе». Он попытается понять, а не захлопнет дверь перед твоим носом и уж точно не станет упрекать в незрелости. Настоящая зрелость — это уметь говорить о своих страхах и уметь слушать чужие. Кирилл, похоже, пока к этому сам не готов.
Она поднялась, подошла к Кате со спины и обняла её за плечи, уткнувшись носом в её макушку. Катя закрыла глаза, чувствуя, как невидимая броня, которую она носила в городе, окончательно осыпается бесполезной шелухой. Здесь, в этих руках, можно было быть маленькой. Можно было не контролировать каждый вдох.
— Поживи у нас эти дни, — негромко сказала Анна Сергеевна, поглаживая её по волосам. — Телефон пока не трогай. Пусть звонит. Тебе нужно тишину внутри поймать. А Кирилл... если это твой человек, он остынет, переступит через своё эго и придёт разговаривать нормально. А если не придёт — значит, бог отвёл тебя от большой беды. Чай пей, остынет и пирог тебя ждёт.
Катя сделала глоток. Мятный, сладкий вкус растёкся по телу приятным теплом. Тяжесть, мучившая её всю ночь, наконец-то отступила, оставив вместо себя приятное спокойствие.. Она была дома. Она была в безопасности. Анна Сергеевна вышла, оставив Катю наедине со своими мыслями
***
Капустный пирог уже наполовину остыл, когда в дверях кухни бесшумно, как большая тень, возник Дмитрий Иванович. . Он остановился на пороге, заложив руки за спину, и молча окинул взглядом притихшую Катю..
. Дмитрий Иванович опустился на место Анны. Стул под ним негромко скрипнул. Он посмотрел на Катину чашку, потом на её покрасневший нос, и тяжело вздохнул, потянувшись к заварочному чайнику. Большие, мужские руки с трудовыми мозолями забавно смотрелись на хрупкой фарфоровой ручке.
— Ну что, Катерина, — густым басом начал он, наливая себе заварки. — Мать, небось, уже целую лекцию по психологии прочитала? Она у нас это умеет, кружева плести из слов. Катя слабо улыбнулась, вытирая кончиком пальца заигравшую на реснице слезу.
— Да нет. Просто разговаривали.
— Разговаривали — это хорошо, — Дмитрий Иванович бросил в чашку три ложки сахара и принялся шумно помешивать, глядя куда-то в окно. — Только вы, девочки, вечно всё усложняете. Напридумываете надстроек, мотивов... А в жизни всё проще устроено. Как в механизме. Либо деталь подходит, либо резьбу срывает.
Он отпил горячего чая, зажмурившись от удовольствия и, наконец, перевёл на Катю свой прямой, чуть прищуренный взгляд. В этом взгляде не было женской жалости, но была такая железобетонная надёжность, что Катя сразу почувствовала себя защищённой словно за каменной стеной.
— Анна мне в общих чертах шепнула, пока ты тут пила чай, — продолжал Дмитрий Иванович, аккуратно отодвигая в сторону вазочку с конфетами. — Жить, значит, позвал кавалер твой. Дело житейское. Только вот что я тебе скажу, девочка. Настоящий мужчина, если женщину своей объявить хочет и в дом привести, он не предлагает «попробовать, чтоб на чём-то сэкономить». Это дешёвка, а не предложение. Катя вздрогнула. Слова Дмитрия Ивановича попали в самую точку — именно этот тон Кирилла и ранил её сильнее всего, хотя она не могла сформулировать это ночью.
— Мужчина перед фактом ставит, — Дмитрий Иванович веско стукнул ладонью по столу, но не зло, а убедительно. — Говорит: «Вот мой дом, ты моя женщина, пошли». И берёт за тебя ответственность. Всю. А этот твой... Кирилл... Он же лазейку себе оставляет. Не сойдёмся, мол, характером в быту — разбежимся, делов-то. Каждому по чемодану и привет. Он комфорта своего испугался, а не тебя потерять. И то, что он после твоего отказа морду кирпичом сделал и в кусты ушёл — это не гордость. Это обида пацанская, у которого игрушку отобрали.
Мужчина замолчал, давая словам улечься. Катя смотрела на его широкие плечи и чувствовала, как внутри исчезают последние капли надуманной вины.
— Ты не думай, что ты виновата, — тише добавил Дмитрий Иванович, и в его голосе прорезалась непривычная мягкость. — Ты у нас девочка умная, чуткая. И если у тебя внутри тормоз сработал — значит, правильно сработал. Датчик не врёт. Не твой это пассажир, Катюша. Можешь обижаться на меня, но я парней сразу вижу. Этот — для погоды хорошей. А как гроза начнётся — он первый под навес спрячется, а ты мокнуть останешься.
Он допил чай одним большим глотком, поднялся и, подойдя к Кате, тяжёлой ладонью прижал её голову к своему боку.— Выше нос, дочка. Ты дома. Обидит кто — мне скажи, я ему быстро резьбу поправлю. А сейчас иди Анне помоги ей там. И телефон свой выключи. Не хрен эфир засорять.
Катя обняла отца за пояс, уткнувшись лицом в его жёсткую рубаху Его простое, рубленое «не твой пассажир» вымело из головы остатки ночного тумана лучше любых долгих бесед. Она глубоко вдохнула родной запах дома и поняла: всё, что случилось вчера — к лучшему. Главное, родители на её стороне.
Это ссылка на мой канал в МАХ. Приходите.