Это началось с обычной туристической вылазки. Мы — я, Димон, Ленка и ее парень Сергей — решили в уикенд уйти подальше от города, в глухие леса Карелии. Костры, гитара, палатка — стандартный набор для тех, кто не боится комаров и дикой природы. Место выбрали по старой карте: озеро Безымянное, на которое даже навигатор не показывал дороги. Шли восемь часов по лесу, пока не уперлись в ржавую табличку с выцветшей надписью: «Бродники. 15 жителей».
— Деревня какая-то, — Ленка вытерла пот со лба. — Может, там магазин есть?
Димон хмыкнул. Он у нас главный скептик, работает в IT, верит только в факты и цифры. — В какой деревне в двадцать первом веке магазин? Это ж Карелия, тут либо вымерло всё, либо алкаши одни.
За табличкой лес неожиданно расступился. Дорога, заросшая иван-чаем и малиной, вела вниз, к обмелевшему ручью, за которым открылась она. Бродники.
Я такое видел только в фильмах ужасов. Избы стояли в три ряда, покосившиеся, с провалившимися крышами и черными дырами окон. По главной улице ветер гнал сухие листья, хотя вокруг лес был зеленым и сочным. Ни птиц, ни собак, ни даже стрекота кузнечиков — абсолютная тишина, давящая на уши, как вата.
— Смотрите, — Сергей ткнул пальцем в сторону крайнего дома. — Там дым.
И правда, из трубы самой дальней избы вилась тонкая, еле заметная струйка серого дыма. Мы переглянулись. Ленка побледнела — она у нас впечатлительная — и потянула Сергея за рукав.
— Пошли отсюда. Не нравится мне это.
— Да ладно, — Димон уже шагал вперед, раздвигая кусты. — Может, там местный егерь или лесник. Спросим дорогу до озера, воды наберем.
Дом, в отличие от остальных, выглядел почти жилым. Стекла целы, крыша без пробоин, возле крыльца аккуратная поленница дров. Димон постучал в обитую жестью дверь. Ни звука. Постучал снова — громче. И тут дверь открылась сама, со скрипом, от которого у меня по спине побежали мурашки.
В проеме стоял старик. Маленький, сутулый, лицо — как печеное яблоко, всё в морщинах и темных пятнах. Глаза — странные, белесые, будто затянутые пленкой, но смотрели они не мигая, прямо в самое нутро. Одет в стеганую телогрейку и кирзовые сапоги, хотя на улице был август и градусов двадцать пять.
— Здравствуйте, — начал Димон бодро. — Мы туристы, идем на Безымянное озеро. Можно у вас воды набрать?
Старик молчал долго, так долго, что я уже хотел поворачиваться и уходить. Потом он перевел взгляд на каждого из нас по очереди и сказал тихо, почти беззвучно:
— Не ходите вы на озеро. И в деревне этой не ночуйте.
— А что так? — Сергей напрягся.
— То, что жило здесь, — не ушло. — Старик вдруг кашлянул, глухо, с хрипом, и отвернулся в сторону темных сеней. — Похоронили мы их в старом погосте, за лесом. Думали — всё. А они встали. И не люди теперь вовсе. Стучатся по ночам. В окна стучат. В двери. А ты сиди, молись, не отворяй. До первых петухов сиди.
Ленка вцепилась в Сергея так, что побелели костяшки пальцев. Димон, однако, не унимался — он у нас парень упертый.
— Батя, ты это брось. Какие мертвецы? Это ж двадцать первый век, наука. Может, у вас тут медведи шалят или волки?
Старик усмехнулся — страшно, беззубым ртом. Потом махнул рукой в сторону леса.
— Как знаете. Но запомните: не оставайтесь до темноты. Солнце сядет — не будет вам спасенья. Стучать будут. Сначала в ворота, потом в окна. А как услышите, что свое имя шепчут, — не оборачивайтесь.
Он шагнул обратно в сени и закрыл дверь. Мы стояли на крыльце, переваривая услышанное.
— Ну и псих, — выдохнул Димон. — Деревенский шизофреник. Пошли, в самом деле, воды на озере наберем.
Солнце клонилось к закату, когда мы вышли к озеру. Оно и вправду было красивым — черная гладь, окруженная соснами, как в стихах. Но вода в нем оказалась ледяной, даже в августе, и пить ее никто не рискнул. А обратно идти через лес в темноте не хотелось.
— Давайте здесь и заночуем, — предложил Димон. — На берегу. Чего нам той деревни бояться? Егерь местный просто пугает, чтобы туристы мусор не оставляли.
Ленка замялась, но Сергей пожал плечами — устали мы все зверски, еще восемь часов топать до машины, да в темноте ноги переломаешь. Поставили палатки, развели костер. Димон достал гитару, Ленка — тушенку и печенье. Вроде бы всё как всегда. Но было в воздухе что-то неправильное. Тишина стояла такая, что слышно было, как кровь в ушах шумит.
Ночь упала мгновенно. Просто — был закат, и вот уже тьма, хоть глаз выколи. Костер давал кружок света метра на три, а за ним — черная стена. И тут мы услышали первый удар.
Бум.
Где-то со стороны деревни. Глухой, тяжелый удар, будто кто-то огромный бил кулаком по дереву.
— Ворота, — прошептала Ленка. — Он сказал — в ворота сначала.
— Не ной, — Димон даже гитару не отложил. — Ветка упала. Или кабан какой.
Бум.
Второй удар — ближе. Я сам слышал, как это был не кабан и не ветка. Это был ритм. Кто-то или что-то шло по деревне и методично, через равные промежутки, ударяло во все двери подряд. Глухие, тяжелые ладони, мокрые, что ли? Потому что каждый удар сопровождался влажным шлепком.
Я посмотрел на Дмитрия. Его лицо вытянулось, но он еще держался. — Ладно. Может, это тот дед у себя дома что-то роняет.
В следующую секунду стук раздался в сотне метров от нашей стоянки. Потом в пятидесяти. Потом — прямо за палаткой.
Тук-тук-тук.
Кто-то барабанил по дереву, за которым стояла наша палатка. Я вскочил, схватил нож. Ленка закричала, но Сергей зажал ей рот рукой.
— Тихо, — прошипел он. — Не привлекай внимания.
Тук-тук-тук.
Стук переместился. Теперь он был у воды — будто кто-то стоял по колено в озере и бил мокрыми ладонями по воде. Потом снова у деревьев. Потом — с другой стороны палатки.
И тут я услышал голос.
Он был не живым. Словно кто-то научился разговаривать, никогда не имея рта. Шелест сухих листьев, сложившийся в слог.
— Дими-и-и-и-трый.
Димон побелел, как полотно. Это была его манера — друзья звали его Димон, а полное имя говорили только родители. И этот голос... Я не знаю, как описать его интонацию. Но в ней не было угрозы. В ней была любовь. Гниющая, давно умершая любовь, которая хочет только одного — чтобы ты открыл дверь. Чтобы вышел. Чтобы стал такой же.
— Ди-ми-трий, иди к нам.
Ленка уже не кричала. Она смотрела в одну точку, на полог палатки, и на губах у нее застыла дурацкая улыбка. Сергей тряс ее за плечи, а она тянула руку к молнии.
— Ленка, нет! — я перехватил ее запястье.
Она обернулась ко мне. Глаза у нее были пустые. Абсолютно пустые, как те окна в заброшенных избах. И сказала чужим голосом — тем самым, шелестящим:
— Мама стучит. Я маму слышу.
Я никогда не молился. Но в ту ночь я прошептал всё, что помнил из детства — «Отче наш», «Богородице Дево», даже «Да воскреснет Бог», хотя не уверен, что это к месту. Ленка вдруг обмякла, моргнула и заплакала нормальными, живыми слезами.
Стук прекратился.
Тишина стояла невыносимая, и в этой тишине откуда-то из темноты раздался хриплый, стариковский крик:
— Петухи пропели! Уходите теперь. Уходите и не оглядывайтесь.
Димон рванул молнию палатки первым. Мы выскочили в ночь — костер догорел, но вокруг было совсем не темно. Небо заволокло чем-то серым, и этот свет не был ни лунным, ни звездным. Он шел отовсюду и ниоткуда, и в этом свете я увидел следы.
Вокруг нашей палатки земля была утоптана тысячами ног. Босых, с длинными, скрюченными пальцами. И ни одного отпечатка пятки.
Мы бежали через лес, не разбирая дороги, пока не выскочили к ржавой табличке «Бродники». А за ней уже начинался нормальный лес — с соловьями, комарами и нормальной, живой тьмой. Только тогда мы остановились.
Ленка всё плакала. Сергей обнимал ее. Димон курил трясущимися руками, сидя на земле. А я смотрел обратно — туда, где в сером мареве, на краю видимости, стоял старик. Маленький, сутулый. И махал нам рукой.
Той рукой, на которой не хватало трех пальцев.
— Не оглядывайтесь, — прошептал я. — Он же сказал — не оглядывайтесь.
Димон обернулся. Я не успел его остановить. Он посмотрел на деревню минуту, другую, а потом медленно, очень медленно перевел взгляд на свою правую руку. На пальцах, с которых вдруг начала слезать кожа, будто старая перчатка.
— Ничего, — сказал Димон спокойно, и улыбнулся так, как улыбалась Ленка перед тем, как потянуться к молнии палатки. — Это пройдет.
Мы ушли оттуда к рассвету. В тишине, не разговаривая. Димон шел сзади и всё время смотрел на свою руку, но я боялся повернуться и посмотреть, что он там видит. В машине он уснул, а когда мы через три часа вернулись в город, разбудить его не смогли. Только глаза иногда открывал — пустые, белесые, с пленкой, как у старика из Бродников.
Врачи сказали — кома неизвестной этиологии. В реанимации он лежит уже месяц. Кожа с его рук сошла полностью, теперь слезает с лица. Ленка после той ночи перестала разговаривать, Сергей запил. А я каждую ночь просыпаюсь в три часа и слушаю, не стучит ли кто в стену.
Иногда мне кажется, что стучат.
Тук-тук-тук.
И шепчут мое имя.
Своим голосом. Который стал для меня страшнее любого другого, потому что он звучит не снаружи. Он звучит у меня в голове.
И я боюсь, что скоро отвечу.