Этот щелчок замка я узнавала по звуку, даже сквозь сон, даже под душем, даже когда очень хотелось не узнавать. Входная дверь открывалась мягко, без стука, без звонка, потому что у Василисы Петровны был свой ключ - с брелоком в виде свистка, привычка тренера.
Свекровь вышла на пенсию, когда у нее сломалось последнее, что держало ее на ногах, - привычка командовать. Ключи от спортзала сдала, свисток убрала в карман сумки, расписание на стене сняла. Остались только мы - я, Артем и наша квартира на четвертом этаже с видом на тополя.
Конечно, первое время я еще утешала себя: привыкнет, найдет себе кружок по вязанию или хотя бы подруг во дворе. Артем работал сторожем на складе, уходил на ночь, возвращался под утро, спал до обеда. Мягкий, тихий, округлый, он и в конфликтах был такой же: обтекаемый. Скажет «ну мам...», не закончит фразу, пожмет плечами, уйдет на кухню.
А Василиса Петровна приходила каждое утро. Длинная, нескладная, с темной косой, заколотой на затылке, в своих домашних тапках, которые доставала из сумки прямо в прихожей, - как будто у себя дома. Впрочем, она и вела себя как у себя дома.
Началось с кухни. Я работала крановщиком, смены через день, встать надо было засветло, и готовить я привыкла вечером, на завтра: разложить по контейнерам, убрать в холодильник, утром только разогреть. Я выстроила эту систему под свой ритм жизни.
Василиса Петровна мою систему не признавала.
– Это что? – спросила она, открыв холодильник и вытащив контейнер с тушеной капустой. – Ты этим мужика кормишь?
Я промолчала. Артем спал после ночной.
– А посуда? Ты ее вчера мыла или позавчера? – Она уже стояла у раковины, засучив рукава, теребя край кофты.
Посуда была чистая. Я мыла ее после ужина, каждый вечер, перед тем как разложить готовку. Но Василиса Петровна уже включила воду и перемывала тарелки, которые я мыла накануне, - тщательно, демонстративно, как будто снимала с них невидимую грязь.
– Василиса Петровна, я сама справлюсь с посудой, – сказала я. Спокойно. Мне казалось, что спокойно.
Она посмотрела через плечо, чуть подняв подбородок, этот жест я потом видела тысячу раз, и ничего не ответила. Продолжила мыть.
Вечером Артем пришел с ночной, потирая обветренные губы.
– Мама звонила. Говорит, ты ее выгнала.
– Я попросила не перемывать чистую посуду.
– Ну Тань...
На этом разговор закончился. Он ушел спать, я осталась раскладывать капусту по контейнерам.
В подъезде, когда я выходила на смену, столкнулась с Людой из соседней квартиры. Люда возилась с щенком: рыжий, ушастый, с бархатной мордой и крошечными лапами. Спаниель, щенку от силы пара месяцев.
– Ой, какой, – сказала я, не думая.
– Последний из помета, – Люда подхватила щенка на руки. – Вожу на выставки, знаешь, какое это увлечение? Там такие люди, такие знакомства! Все забываешь, только собаки и радость.
Я кивнула, подумала мельком: «Вот бы моей свекрови такое занятие», - и забыла. Засветло надо было на кран.
Через несколько недель Василиса Петровна перешла к мебели.
Я пришла со смены, потянула дверь, и не узнала прихожую. Обувница стояла слева, хотя всю жизнь стояла справа. Зеркало переехало к двери в ванную. Коврик исчез, вместо него лежала дорожка, явно принесенная из квартиры свекрови.
В комнате было то же самое. Диван отодвинут от стены, висели новые шторы, тяжелые, с золотистой каймой. Мои легкие, льняные, которые я выбирала полдня, были аккуратно сложены на подоконнике.
– Я навела порядок, – сказала Василиса Петровна из кухни, где она варила щи, хотя я с вечера приготовила рагу. – А то у вас тут... – Она не договорила, но интонация была ясная: бардак.
Я открыла шкаф. Вещи были переложены. Мои рабочие комбинезоны лежали в самом низу, свернуты не так, как я сворачивала. Полка с бельем перестроена, даже полотенца стопкой, по цветам, как в казарме. Или на тренировке, подумала я, вспомнив, что Василиса Петровна ставила расписание на стенд в спортзале.
Я передвинула обувницу обратно, не сказав ей ни слова. Повесила свои шторы. Закрыла шкаф на ключ, который раньше торчал в замке, а теперь переехал ко мне в карман.
Свекровь стояла в коридоре, сложив руки на животе, смотрела, как я ставлю вещи на место.
– Артему скажу, – произнесла она наконец.
Артем сказал: «Ну Тань, ну мам... Разберетесь».
Не разобрались.
Пару дней Василиса Петровна не приходила, и я, что уж тут, ловила себя на том, что считаю утренние минуты до знакомого щелчка. Тишина давила непривычно. Впервые я подумала: так жить нельзя. Ни когда она здесь, ни когда ждешь, что придет.
В тот вечер в подъезде снова встретила Люду. Без собаки.
– Отдала Кузю, – сказала Люда, улыбаясь. – Одной пенсионерке, Зоя Ильинична, из соседнего дома. Одинокая была - сидела в квартире, внуков дергала, дочь изводила. А щенка взяла - расцвела. Гуляет, на выставки ездит, друзей нашла. Другой человек.
Я вздрогнула. «Это же про Василису», - мелькнуло в голове. Мелькнуло и застряло.
Но я еще не решилась.
Решилась я через неделю. Василиса Петровна явилась с чемоданом.
Не с сумкой - с чемоданом. Старым, жестким, с потертыми углами. Поставила его в прихожей, рядом со своими тапками, сменила обувь, прошла в комнату.
– Поживу у вас, – объявила она. – Пригляжу за хозяйством. Артем сказал, можно.
Артем не сказал «можно». Артем сказал «ну мам, если хочешь...» - что в переводе с языка Артема означало: я не могу тебе отказать, разбирайтесь сами.
С первого дня свекровь установила порядок. Расписание висело на холодильнике, написанное крупным почерком, с пометками цветными фломастерами: полы, окна, пыль, шкафы, каждый день расписан. Меню на неделю тоже составила она: щи, каша, котлеты - ничего лишнего, все по расписанию. Мои контейнеры с рагу были задвинуты на дальнюю полку.
Она будила меня, когда я приходила с ночной: «Вставай, проветрить надо». Проверяла, как я глажу рубашки Артему: «Стрелки кривые, дай я». С раннего утра включала телевизор и комментировала новости командным голосом, просыпался весь этаж.
Я терпела день, два, пять. Потом перестала считать.
В субботу я собирала стирку. Сумка Василисы Петровны стояла в прихожей, на полке рядом с зеркалом. Я потянулась за полотенцем, задела ремень, сумка съехала с полки, перевернулась. Посыпалось содержимое: кошелек, ключи, пачка бумажных платков, очки в футляре, свисток - и сложенный вчетверо лист бумаги.
Я подобрала, развернула по привычке. И замерла.
Список. Пронумерованный, аккуратным почерком: «Что исправить в невестке». Не готовит нормально. Не умеет гладить. Не умеет принимать гостей. Не занимается домом. Не слушает старших. Не уважает семью.
Рядом с каждым пунктом стояли пометки фломастером, теми же цветами, что на расписании уборки: зеленый означал «работаем», красный «пока не исправлено», желтый «есть подвижки».
Меня оценивали. Как спортсменку на аттестации. Как подопечную, которая не выполняет нормативы.
Я сложила лист обратно вчетверо, убрала в сумку, собрала рассыпавшееся. Пальцы не дрожали: они были как деревянные, негнущиеся, как после долгой смены на рычагах крана.
Ночью, пока Артем был на складе, а Василиса Петровна спала в соседней комнате, я сидела в коридоре у батареи и думала. Не о списке, а о Люде. О Зое Ильиничне, которая расцвела. О щенке с бархатной мордой. О свистке в сумке свекрови.
Утром я позвонила Люде.
– Есть щенок? Порода не важна, главное, чтобы выставочный, чтобы занятие.
– Есть, – сказала Люда. – У Дуси помет был, мальчик остался, рыженький. С небольшим браком по ушам, для разведения не пойдет, но для выставок - за милую душу. Отдам по знакомству, за символическое.
Я забрала его в тот же день.
Василиса Петровна сидела в комнате, проверяла мое расписание уборки, когда я вошла с переноской в руках. Из-за решетки доносилось тихое повизгивание, оттуда смотрели два карих глаза.
– Это что? – Свекровь привстала, теребя край кофты.
– Это вам, Василиса Петровна, – сказала я. Голос был ровный, негромкий. – Спаниель, мальчик. Ему нужен сильный хозяин. Настоящий. Такой, который знает, что такое дисциплина и режим. Я не справлюсь, у меня работа. А вам он - как раз.
Она смотрела на щенка. Щенок смотрел на нее. Потом ткнулся мокрым носом в ее ладонь.
Артем застыл посреди коридора с кружкой в руке.
– Тань, ты что... – начал он.
– Я все решила, – ответила я, не повышая голоса.
Василиса Петровна молчала. Потом осторожно, двумя руками, достала щенка из переноски. Тот заскулил, лизнул ей запястье. Она посадила его на колени и долго смотрела - не на меня, не на Артема. На него.
– Рыжий, – сказала она наконец. – Как Шарик у нас в спортшколе был. Помнишь, Артем? Ты маленький еще бегал.
Артем не помнил, но кивнул.
К следующей весне обувница в прихожей освободилась. Тапки с полки исчезли, чемодан уехал обратно, расписание уборки я сняла с холодильника и выбросила - молча, без церемоний.
Василиса Петровна назвала щенка Гектором. Через пару месяцев она уже ездила на выставки в соседние города, познакомилась с заводчиками и судьями, вступила в местный клуб собаководов и, надо сказать, быстро стала там главной. Тренерская привычка пригодилась: она строила собаководов по ранжиру, следила за расписанием выставок, вела учет результатов Гектора в тетрадке с цветными фломастерами. Свисток, кстати, тоже пригодился - на площадке.
Звонила она теперь по средам и воскресеньям. Разговор длился минут пять, целиком про Гектора: как ест, как спит, как вел себя на последней выставке. Обо мне ни слова. Ни хорошего, ни плохого.
Артем ездил к матери по воскресеньям. Один. Возвращался тихий, пах собачьей шерстью, говорил мало.
Я снова стала смеяться, громко, как раньше, до всей этой истории. Но иногда ловила себя на мысли: а ведь я ее обманула. Не поговорила, не объяснила, не попросила. Я подсунула ей живое существо, как отвлекающий маневр. Василиса Петровна не поняла, что была неправа. Она просто нашла нового подопечного.
Мы не помирились. Мы перестали друг друга мучить, и это, конечно, не одно и то же.