Не осталось ни одной книги, только пыльные прямоугольники на обоях, там, где раньше стояли тома. Я провела пальцем по верхней полке, и на подушечке осталась серая полоска.
Мы прилетели из Анталии в воскресенье, еще загорелые, еще с песком в кроссовках. Георгий затащил чемоданы в прихожую, а я, как всегда, первым делом прошла в комнату. И остановилась.
Надо сказать, книги в нашем доме занимали целую стену. Не какую-нибудь декоративную полочку с парой модных обложек, а настоящий стеллаж от пола до потолка, который переезжал с нами из квартиры в квартиру, из города в город. Корешки выцвели, некоторые потрескались, пахли старой бумагой и чем-то теплым, сладковатым - так пахнут только книги, которые читали много раз.
Георгий заглянул из коридора, увидел мое лицо и тоже замер.
– Мам заходила, – сказал он тихо, будто сам не верил. – Она же ключи брала цветы поливать.
Фаина Аркадьевна, моя свекровь, позвонила через час. Не потому что волновалась - она вообще редко волновалась. Мощная, широкая, с выгоревшими светлыми волосами и привычкой быстро-быстро моргать, когда говорила что-то, что считала очевидным. В свои шестьдесят семь она носила кожаную куртку, яркий маникюр и была убеждена, что знает, как жить, лучше всех в радиусе подъезда.
– Эмма, ну ты чего? – сказала она бодро. – Я порядок навела, пока вас не было. Книги соседям раздала, кому надо. Зачем пылить, сейчас все в телефоне. Скажи спасибо, я еще полки протерла.
Я держала трубку и не могла подобрать слова. Покашляла - у меня всегда так, когда нужно сказать что-то важное, сначала этот дурацкий кашель.
– Фаина Аркадьевна, вы распорядились чужими вещами. Это мои книги. Верните, пожалуйста.
– Да брось, Эмма. Кому эта макулатура нужна? Пыль одна. Георгий вон тоже ни одной не открывал.
Она положила трубку первой. Разумеется.
Вечером я вышла во двор, просто подышать. У соседки Риты, с первого этажа, на подоконнике стоял знакомый темно-зеленый корешок с золотым тиснением. Бунин. Мой Бунин, которого я привезла из букинистического на Литейном, еще студенткой. Я посмотрела, но тут же отвернулась: сейчас не до этого.
Георгий пообещал поговорить с матерью. Я ждала.
Он поехал к Фаине в среду, после работы. Вернулся с пакетом - в пакете лежали четыре книги. Четыре из... я даже не знала точно, сколько их было. Может, полторы сотни. Может, больше. Корешки к корешку, полка к полке, собранные за столько лет, что я уже и не помнила, когда начала.
Помнила только первую. Чехов, полное собрание, подписное издание. На форзаце первого тома - надпись синей ручкой, уже выцветшая: «Дочке Эмме, в день выпускного. Читай и думай. Папа». Отец подарил. Мы потеряли его через два года после этой надписи.
– А остальные? – спросила я, перебирая четыре жалких тома.
Георгий потер родинку на шее - он всегда так делал, когда чувствовал себя неловко.
– Мам говорит, кто-то уже выкинул, кто-то потерял. Не помнит, кому что отдала.
– Чехов?
– Говорит, не помнит.
Я положила четыре книги на полку. Они заняли крошечный кусочек пустого стеллажа и выглядели сиротливо, как оставленные на перроне.
Вечером Фаина позвонила. Не мне - Георгию. Но я слышала из кухни, как она говорила в трубку, громко, потому что Фаина Аркадьевна всегда говорила громко:
– Ну подумаешь, книги. Купи ей нового Чехова, сейчас все есть. Из-за ерунды скандал, стыдно людям рассказать.
Георгий молчал, кивал в трубку. Потом положил телефон на стол, посмотрел на меня и сказал:
– Ну, мам в чем-то права. Ну книги и книги. Чего ты так убиваешься?
Я в тот момент резала хлеб. Рука с ножом повисла над доской. Я посмотрела на Георгия, на его широкое, основательное лицо, на закатанные рукава свитера, и впервые подумала: он не на моей стороне. Не враг, нет. Но и не мой.
– Это не книги, – сказала я тихо. – Это папина подпись на форзаце. Единственное, что от него осталось. И ты об этом знаешь.
Георгий отвел глаза. Встал, вышел на балкон. Я осталась с ножом и хлебом, и хлеб вдруг показался мне совершенно ненужным.
Уже лежа в темноте, я думала не о книгах. Я думала о том, что Георгий повторил мне слова своей матери, повторил как свои. Не «мама так считает», а «ну книги и книги». Впрочем, может, так оно и есть. Может, для них обоих это действительно ерунда.
Уснуть не получалось. Я встала, подошла к стеллажу, провела рукой по пустым полкам. Дерево было гладкое и прохладное. Четыре книги стояли, прислонившись друг к другу, как люди в очереди, которые уже не ждут.
Утром я позвонила Рите. Спросила: нет ли у нее случайно Чехова?
Рита открыла дверь в халате, с мокрыми волосами, пахло шампунем и жареным луком.
– Чехов? Есть, есть, конечно, заходи.
Квартира у Риты была маленькая, заставленная. На полке, рядом с фарфоровой кошкой и банкой с пуговицами, стоял мой Чехов - все тома, в ряд. На обложке первого тома - круглое пятно от чашки, коричневатое, с засохшими подтеками. Рита ставила на него кофе.
Я взяла том в руки. Открыла форзац. Папина надпись была на месте, синие буквы чуть расплылись от времени.
– Рита, спасибо. Я заберу, ладно?
– Да бери, конечно. Я их и не читала особо, Фаина Аркадьевна сама принесла, говорит, забирай. Я еще удивилась - столько книг, зачем отдавать? А она мне знаешь что сказала?
Рита наклонилась ближе и понизила голос, хотя в квартире, кроме нас, никого не было:
– Забирайте, говорит, невестка у меня барахольщица, пыль гоняет, сын мучается с ее хламом. Всем так говорила, и Тамаре из двенадцатой, и Зое сверху. Я-то молчала, не мое дело, но раз ты сама пришла...
Рита говорила еще что-то, но я уже не слышала. Губы у меня онемели, как после укола у зубного. Не обида - нет, обида была раньше. Сейчас было другое: ясность. Как будто протерли стекло, через которое я смотрела столько лет, и наконец увидела то, что за ним.
Фаина не просто раздала книги. Она раздала их с комментарием. С диагнозом. Барахольщица. Хлам. Мучается. Она объяснила соседям, кто я такая - и соседи кивали, принимая книги, мои книги, и соглашались: ну да, зачем пылить.
Я поблагодарила Риту. Взяла тома. Вышла. В машине положила Чехова на пассажирское сиденье, погладила обложку, ту самую, с пятном от кофе, и посидела минуту. Потом повернула ключ зажигания.
К Фаине я приехала без звонка. Она открыла дверь, в своей кожаной куртке, с маникюром, собиралась куда-то. Улыбнулась, заморгала быстро-быстро:
– О, Эмма, заходи, я как раз...
Я зашла. Прошла на кухню. Открыла шкаф, достала фарфоровый сервиз - белый, с золотой каймой, который я подарила ей на юбилей. Фаина им гордилась, ставила на стол, когда приходили подруги, говорила: «Эммочка подарила, у девочки вкус есть, что ни говори».
– Ты что делаешь? – Фаина схватилась за косяк, глаза у нее стали круглыми.
Я не ответила. Аккуратно сложила сервиз в коробку, которая стояла тут же, на антресолях - Фаина ничего не выбрасывала. В спальне сняла с кровати постельное белье, египетский хлопок, тоже мой подарок, на годовщину. Из коридора забрала кухонный комбайн, который Фаина выпросила на прошлый Новый год и ни разу не включила, а напоследок - вазу из прихожей, чешское стекло, которую я везла из Праги в чемодане, переложив полотенцами.
Фаина шла за мной из комнаты в комнату и моргала так часто, будто ей что-то попало в глаза. Наконец проговорила:
– Эмма, ты с ума сошла? Это подарки! Подарки не забирают!
Я остановилась. Посмотрела на нее, спокойно, без крика.
– Зачем пылить, Фаина Аркадьевна? – сказала я. – Сейчас все в магазине.
Фаина попятилась. Ногти царапнули по дверному косяку.
– Это... это другое! Это же мои вещи!
– А книги были мои, – сказала я и вынесла коробку в машину.
Я сделала два рейса. На третьем Фаина уже не шла за мной, сидела на табуретке в прихожей и смотрела, как я забираю вазу. Руки у нее лежали на коленях, маникюр поблескивал.
Сервиз я отнесла Рите, постельное белье - Тамаре из двенадцатой, комбайн - Зое сверху. Тем самым соседям, которые слушали Фаину и кивали.
К лету зацвела сирень под окном, а мы с Фаиной так и не разговаривали.
Георгий по воскресеньям уезжал к матери. Меня не звал, я не просилась. Возвращался молчаливый, садился ужинать, двигал вилкой по тарелке. Я не спрашивала, он не рассказывал. Между нами не было ссоры - было что-то другое, вроде трещины в стене, которую замазали, а она все равно проступает.
До меня доходило через соседей: Фаина жаловалась подругам, что невестка ненормальная, подарки забрала, сервиз отдала чужим людям. Сервиз, кстати, так и остался у Риты - та пользовалась им каждый день, без всякого повода.
Чехов стоял на полке, с пятном от кофе на обложке. Я не стала его оттирать. Открыла форзац - папины буквы расплылись, но читались: «Дочке Эмме, в день выпускного. Читай и думай».
Остальные книги я частично вернула - обошла соседей, попросила. Кто-то отдал, кто-то развел руками: «Ой, а я на дачу увезла» или «А мы в макулатуру сдали, извини». Стеллаж заполнился наполовину. Жаль.