Нина поняла, что разговор будет неприятный, еще до того, как Алина достала торт из пакета.
Дочь заехала в среду вечером, среди недели, с двумя детьми, в хорошем пальто, с новой укладкой и лицом человека, у которого все идет по плану. Обычно так она приезжала либо с просьбой, либо с новостью, которую уже приняла за всех.
– Мам, только не ставь чайник, мы ненадолго, сказала Алина, проходя на кухню.
Но торт на стол поставила. И коробку с пирожными рядом. И детей сразу отправила в комнату:
– Идите к бабушке в спальню, только телевизор не врубайте на всю.
Старший, Лева, уже сам разулся и аккуратно поставил кроссовки к стене. Младшая, Соня, бросила обувь посреди прихожей, как всегда. Нина машинально наклонилась, поставила их ровно и в этот момент почему-то подумала, что сейчас ей скажут что-то такое, после чего в доме опять станет тесно.
Алина села на табурет, расправила пояс на пальто и улыбнулась:
– У нас хорошие новости. Мы со Стасом все-таки решились, летим в Турцию на месяц.
Нина посмотрела на дочь, потом на торт, потом на нож, который так и держала в руке после того, как резала хлеб.
– Ну поздравляю, сказала она. А дети?
– А дети у тебя побудут. Им даже лучше, режим, ты дома. Я уже Леве сказала, он обрадовался.
Нина положила нож на стол.
Не переспросила. Просто ей на секунду стало очень тихо в голове, как бывает перед головной болью.
– В каком смысле побудут?
Алина глянула на нее с легким удивлением, будто мать не расслышала очевидное.
– В прямом. На месяц. Ну, может, на двадцать семь дней, я точно не считала. У нас вылет восьмого, обратно в начале июля. Мам, ну ты же понимаешь, это реально шанс. Стасу дали окно на работе, потом до осени вообще никак.
Нина стояла у стола и смотрела на дочь. Та говорила быстро, привычно, как кассир на автомате. В этом темпе уже было спрятано главное: не обсуждение, а сообщение.
– Ты меня сейчас спрашиваешь или ставишь перед фактом?
Алина чуть замялась, но совсем чуть-чуть.
– Мам, ну что значит ставлю. Понятно, что мы на тебя рассчитываем. А на кого еще?
Нина села. Ноги стали тяжелые, будто она не на кухне, а в автобусе после долгого дня.
Из комнаты донесся голос Левы:
– Ба, а мне планшет можно потом?
– Потом, отозвалась Нина и снова посмотрела на дочь.
– Алина, месяц это не потом до вечера. Это месяц.
– И что? Ты же не работаешь уже как лошадь, у тебя нормальный график. И лето, им в сад не надо. Лева сам уже большой.
Нине было пятьдесят шесть. Она работала в архиве полдня, с восьми до часу. Потому что после смерти мужа не вытянула полный день. Давление, бессонница, сердце иногда подводило. Алина знала это не хуже нее.
– А Стас где? спросила Нина.
– На парковке, разговаривает. Сейчас поднимется.
Конечно, значит, приехали вдвоем. Значит, все давно обсудили между собой. Значит, это не мысль, которая пришла по дороге и все уже решено.
– И когда вы собирались меня об этом спросить?
– Мам, ну не начинай. Я же не чужому человеку детей отдаю.
Вот это Нина слышала много раз в разных видах. Не чужому человеку, мы же семья, кому еще, если не тебе. И каждый раз после таких слов у нее почему-то оставалось ощущение, будто ее не любят, а пользуются служебным входом.
В прихожей щелкнул замок. Вошел Стас, высокий, гладко выбритый, с вежливым лицом человека, который никогда не повышает голос и потому считает себя хорошим.
– Добрый вечер, Нина Ивановна. Мы тут с новостью, Алина уже сказала?
– Уже сказала, ответила Нина.
Он снял куртку, повесил аккуратно, как будто они приехали на мирный семейный ужин.
– Вы не переживайте, дети не сложные. Мы вам все распишем. Соня днем спит, Леву на футбол три раза в неделю, английский онлайн, таблетки только у Сони иногда от аллергии, но там ничего страшного.
Нина посмотрела на него и вдруг поняла, что страшное как раз это. Не таблетки, не кружки. А то, с какой готовностью ей сейчас выдают инструкцию на месяц чужой жизни, как будто она уже согласилась.
– Вы билеты купили? спросила она.
Алина и Стас переглянулись на секунду. Коротко, но достаточно.
– Купили, сказала Алина.
– Когда?
– Еще в воскресенье.
Нина медленно кивнула.
– То есть вы купили билеты, решили все с отпуском, сказали детям. И только сегодня приехали сообщить мне.
– Мам, ну а что тянуть? начала Алина. Я же знала, что ты поможешь.
Из комнаты выбежала Соня с куклой без туфли.
– Ба, у нее туфля потерялась.
Нина взяла куклу, нашла туфлю под батареей, надела и вернула внучке. Соня ускакала обратно. Это заняло секунд двадцать. Но за эти двадцать секунд Нина успела понять, почему они так уверены. Потому что за все годы она ни разу не сказала нет сразу. Максимум вздыхала, переставляла свои дела, глотала таблетки и ехала, сидела, везла, забирала, давала.
Алина уже доставала из сумки сложенный вчетверо лист.
– Я тут расписала все по дням. У Левы лагерь городской отменяется, так даже лучше. Соню можно к логопеду не водить в июне, я договорилась. Еда там в основном обычная, я на первое время привезу контейнеры. И еще деньги на продукты будем переводить, конечно.
Слово конечно прозвучало так, будто этим все снимается.
Нина взяла лист. Мелким почерком было расписано, во сколько кого будить, куда вести, чем кормить, когда мыть голову Соне, где лежит крем от комариных укусов, что Лева не любит творог с изюмом, а без изюма ест.
– И давно вы это писали? спросила она.
– Вчера вечером. А что?
– Ничего, сказала Нина и сложила лист обратно.
Ей захотелось не ругаться, ей захотелось, чтобы все трое сейчас встали и вышли, а она осталась одна в своей кухне, где хотя бы чайник нельзя включить без согласия.
Но Стас сел напротив и заговорил тем самым мягким голосом, от которого у нее всегда начинало ломить висок.
– Нина Ивановна, мы же понимаем, что это нагрузка. Но вы и сами знаете, какие сейчас цены. Няня на двоих это просто космос. А у нас и ипотека, и машина в кредите. Мы бы иначе не просили.
Нина посмотрела на него.
– Вы и не просите.
Он замолчал.
– Вы уже решили и меня просто уведомляете.
Алина вспыхнула:
– Мам, ну ты сейчас так говоришь, как будто мы тебя в рабство сдаем. Это твои внуки вообще-то.
– Мои, спокойно сказала Нина. Только рожала их не я.
На кухне стало тихо. Даже дети в комнате почему-то притихли, будто что-то почувствовали.
Стас кашлянул:
– Никто не спорит, но это же по-человечески.
Вот это его по-человечески Нина не любила особенно. Оно всегда означало одно и то же: кому-то должно быть удобно, и этим кем-то почему-то каждый раз оказывалась не она.
Алина встала, прошлась до окна и обратно.
– Ты просто заранее себя накручиваешь. Месяц быстро пройдет. Мы тебе даже мультиварку свою привезем, чтобы проще было.
Нина чуть не засмеялась. Мультиварку. Как будто вопрос был в кастрюле.
– А если у меня свои планы? спросила она.
Алина обернулась:
– Какие у тебя могут быть планы?
Сказано было не зло, сказано было искренне, с недоумением, и от этого стало еще хуже.
Будто у матери ее возраста, с ее жизнью, в принципе не может быть планов, кроме как ждать, когда ее позовут помочь.
Нина в тот вечер ничего не ответила. Сказала только:
– Мне надо подумать.
Алина сразу нахмурилась, как будто мать ломала заранее согласованную схему.
– Мам, ну что тут думать? Неделя осталась.
– Значит, надо было не неделю оставлять.
Они уехали через сорок минут. Торт остался на столе, лист с режимом детей тоже. Стас на прощание сказал:
– Мы завтра еще созвонимся спокойно.
Нина закрыла за ними дверь, вернулась на кухню и долго стояла, не снимая фартука. Потом открыла коробку с тортом, увидела блестящую клубнику сверху и закрыла обратно. Есть не хотелось.
Из книжного шкафа она достала роман в мягкой обложке, который последние два месяца прятала подальше. Между страниц лежал конверт. В нем путевка в санаторий под Кисловодском, с двенадцатого июня на восемнадцать дней. Лечебные ванны, процедуры для спины, прогулки, тишина. Первая за много лет поездка, которую Нина купила для себя.
Она не сказала про нее Алине. Даже подруге Тамаре сказала не сразу. Боялась сглазить, а еще больше боялась, что кто-нибудь придумает, почему ей опять нельзя.
Путевка стоила дорого, Нина три месяца откладывала. Отказывала себе в новых босоножках, не поехала к сестре в Ярославль, подрабатывала разбором старых фондов в архиве. И все это время у нее было странное, детское чувство. Будто она тайком копит на побег.
Она села с конвертом в руках и вдруг поняла: если сейчас уступит, то не просто останется с детьми. Она в очередной раз отменит свою жизнь, как делала уже не раз.
***
Утром она пошла на работу как обычно. Проверяла описи, сортировала старые личные дела, отвечала молодой сотруднице, где лежат карточки за девяностые. Но мысли все время возвращались к вчерашнему вечеру.
В обед она вышла во двор архива, села на лавку и позвонила Тамаре.
Тамара была ее ровесницей, соседкой по старому дому, еще с тех времен, когда Алина ходила в первый класс. Та самая подруга, которой можно сказать неприятное вслух и не получить в ответ сладкой ерунды.
– Они тебе уже детей на отпуск повесили? спросила Тамара после первых двух фраз.
– Откуда ты знаешь?
– Да по голосу слышно. Что, опять как в прошлом году?
В прошлом году было десять дней. До этого две недели. До этого просто выходные через выходные, потому что Алина со Стасом устали и хотели побыть вдвоем.
– На месяц, сказала Нина.
Тамара присвистнула.
– Совсем оборзели.
– Не говори так.
– А как говорить? По-современному? Нарушают твои границы?
Нина невольно улыбнулась.
– Мне не смешно.
– А мне тоже. Ты им скажешь нет?
Нина молчала.
Тамара тоже помолчала, потом сказала уже без шуток:
– Нин, ты прости, но если ты сейчас опять сядешь с ними, они уже никогда тебя не спросят. Потому что они привыкли, ты сама их так приучила.
Это было неприятно слышать, потому что было правдой.
***
Вечером Нина вспомнила один зимний день, года три назад. Соня тогда болела, Алина плакала в трубку, Стас был в командировке, и Нина взяла за свой счет три дня, чтобы сидеть с внучкой. Потом выяснилось, что Стас ни в какой командировке не был, просто не захотел брать больничный, потому что у них на работе это не приветствовалось.
Тогда Нина проглотила, еще раньше она отдала Алине деньги на первый взнос за машину. Не всю сумму, сколько могла. Потом полгода экономила на лекарствах себе. Алина тогда клялась, что отдаст. Отдавала понемногу, потом перестала, и разговор сам заглох. Таких вещей было много, и каждая по отдельности не казалась катастрофой. Но все вместе они складывались в одну простую схему: если Нина может подвинуться, значит, подвинется.
***
На следующий день Алина позвонила сама.
– Ну что, мам, ты подумала?
Нина стояла у окна с кружкой чая и смотрела, как во дворе дворник сгребает мокрые листья к бордюру.
– Подумала. Я не смогу.
В трубке стало тихо.
– В каком смысле?
– В прямом. Я не смогу сидеть с детьми месяц.
– Почему?
Нина не хотела сразу говорить про санаторий. Не из желания помучить. Просто хотела хотя бы раз в жизни отказать без оправдательной бумажки.
– Потому что не могу.
Алина резко выдохнула.
– Это что вообще такое? У тебя что, срочные дела нашлись?
– Нашлись.
– Какие?
– Мои.
После этого в голосе дочери впервые появился металл.
– Ясно. То есть тебе важнее какие-то твои дела, чем родные внуки.
Нина закрыла глаза.
– Алина, не начинай.
– Нет, это ты не начинай. Мы, между прочим, тоже люди. Мы тоже хотим пожить. Мы что, не заслужили отпуск? Мы пахали весь год.
Нина слушала и думала, что вот это слово мы в их семье всегда означало четверых: Алину, Стаса и детей. Она туда никогда не входила. От нее требовалось только подставить спину.
– Я ничего у вас не отнимаю, сказала Нина. Ищи другой вариант.
– Какой другой? За неделю? Нормально вообще? Ты хотя бы понимаешь, сколько денег сгорит?
И тут Нина поняла, что дело не в внуках, не в доверии, не в семейной близости. Дело в деньгах, которые сгорят, если мать вдруг перестанет быть бесплатной.
– А вы, когда билеты покупали, думали, что может сгореть у меня?
Алина замолчала.
– Что у тебя может сгореть? спросила она потом.
Вот тут Нина и поняла, что дочь действительно не знает. Потому что ей и в голову не пришло спросить.
– Ничего, сказала Нина. Уже неважно.
– Мам, ты издеваешься?
– Нет. Я просто не смогу.
Алина бросила трубку.
Вечером они приехали вдвоем, без детей. Это уже было плохим знаком. Значит, разговор будет не семейный, а тяжелый.
Стас вошел с пакетом черешни, будто собирался смягчить обстановку фруктами.
– Мы поговорить, сказал он.
– Вижу, ответила Нина.
На кухне Алина сразу села напротив, не снимая куртки.
– Я хочу понять, что происходит. Ты на нас обиделась за что-то?
Нина чуть не сказала: ты правда не понимаешь? Но сдержалась.
– Алина, ты приехала не спросить. Ты приехала сообщить уже с готовым планом, уже с купленными билетами, уже сказав детям. Ты даже мысли не допустила, что у меня может быть своя жизнь.
– Какая жизнь, мам? Ты одна. Работа до обеда. Домой пришла и все.
Стас тихо сказал:
– Алин...
Но поздно. Слово уже было сказано.
Нина посмотрела на дочь. Не со злостью даже, с удивлением.
– Вот как вы это видите, значит.
Алина покраснела, но назад слова не взяла.
– Я не то имела в виду. Я хотела сказать, что у тебя меньше привязок, тебе даже веселее будет с детьми.
И тут Стас подхватил, почти теми же словами, что и в первый вечер:
– Ну вы же все равно одна, Нина Ивановна.
Сказано было мягко, почти виновато, но именно это и добило.
Нина встала, подошла к шкафу, достала книгу и вынула конверт.
Положила перед ними.
Алина открыла, пробежала глазами лист, моргнула.
– Санаторий?
– Да. С двенадцатого июня.
– Ты купила путевку?
– Купила.
– И молчала?
– Да. Потому что знала, что будет вот это.
Алина положила лист обратно.
– И что, тебе санаторий важнее детей?
Нина почувствовала, как внутри наконец-то становится ясно. Без дрожи, без слез. Ясно, как после плохой погоды, когда ветер внезапно выдувает все облака.
– Мне важна моя жизнь, сказала она. Хоть какая-то ее часть, и если вы хотите от меня месяц помощи, то сначала надо было спросить, есть ли у меня свои планы. А потом подумать, что вы можете предложить взамен.
Стас нахмурился:
– Взамен? Это же семья.
– Вот именно. Семья это не когда один только берет. Семья это когда замечают, что у другого тоже есть силы, время, деньги, спина, давление и свои желания. А не только свободные руки.
Алина вскочила.
– То есть ты сейчас выставляешь нам счет за внуков?
– Нет.
В этот момент в прихожей щелкнул замок.
Все трое обернулись.
На пороге стоял Лева. За ним соседская девочка с самокатом. Видимо, поднялись вместе и он открыл прикрытую дверь.
– Мам, ты телефон в машине забыла, сказал он и замолчал, почувствовав воздух на кухне.
Положил телефон на тумбочку и уже хотел уйти, но вдруг посмотрел на Нину и спросил:
– Ба, тебя опять никуда не пустят?
Никто не ответил.
Алина побледнела:
– Что значит опять?
Лева пожал плечами.
– Ну, когда вы на майские уезжали, бабушка тоже хотела к тете Вале на дачу, а не поехала из-за Сони. И зимой в театр собиралась, и еще летом в Ярославль.
Нина почувствовала, как у нее сжалось горло от того, что ребенок, оказывается, видел больше, чем взрослые.
– Лева, иди в комнату, тихо сказала она.
Он ушел.
На кухне стало неловко по-настоящему. Не как в семейной ссоре, когда все знают свои роли, акогда вдруг вскрылась вещь, которую уже не заговоришь.
Стас первым отвел глаза.
Алина села обратно, уже медленнее.
– Мам, я не знала про театр, сказала она.
– Конечно, не знала. Ты никогда не спрашивала.
Это было сказано не зло. И от этого, кажется, подействовало сильнее.
Разговор еще длился минут двадцать. Алина то обижалась, то пыталась уговорить, то сердилась на Стаса, что он молчит. Стас предлагал компромиссы: может, не на месяц, а на две недели, может, детей разделить, может, подключить его мать, хоть та живет в другом конце города...
Нина слушала и уже понимала, что решение принято, не на сегодня, вообще.
Когда они ушли, Алина на пороге сказала:
– Я не думала, что ты такая.
Нина ответила:
– Я тоже не думала, что ты такая.
***
Ночью она почти не спала. Боялась, что утром проснется с чувством вины и сама побежит звонить, мириться, предлагать хотя бы половину срока. Но утром пришло не чувство вины. Пришла усталость, и за ней какое-то тихое облегчение.
За два дня Алина звонила еще три раза. Один раз плакала, один раз говорила сухо и официально, как чужой человек. Один раз сказала, что Стас, возможно, полетит один, а она останется, и если так, то Нина разрушила ей брак.
На это Нина уже ничего не ответила. Потому что если брак держится только на том, что бабушка бесплатно берет двоих детей на месяц, то там и рушить особо нечего.
***
В день отъезда они все-таки приехали. С детьми, чемоданами и такими лицами, будто собирались не на самолет, а на операцию.
– Мы нашли женщину по рекомендации, сказала Алина прямо с порога. Будет приходить днем. Вечером мама Стаса и соседка поможет. Полетим на две недели, потом вернемся.
Нина кивнула.
– Хорошо.
Алина смотрела на нее, будто ждала, что мать сейчас одумается и скажет: ладно, оставляйте. Но Нина только поправила воротник Соне и спросила:
– Крем от солнца взяли?
– Взяли, сказала Алина и вдруг заплакала, не громко, зло. Я не думала, что все будет вот так.
Нина посмотрела на дочь и впервые за весь этот разговор увидела не наглую взрослую женщину, а ту девочку, которая когда-то тоже привыкла, что мама все разрулит. И, может быть, сама же Нина этому научила, только от этого легче не стало.
– Алина, я вас не бросила. Я просто тоже не вещь.
Стас стоял молча, с документами в руке. Потом вдруг сказал:
– Мы правда перегнули.
Нина посмотрела на него.
– Да.
Только и всего.
Они уехали. Дети махали из машины, Соня кричала, чтобы бабушка привезла ей камушек из санатория, если там будут красивые. Лева просто поднял большой палец, как взрослый.
Через три дня Нина села в поезд.
У окна лежал пакет с яблоками, в сумке были халат, тапочки, книга и тот самый конверт с путевкой. Поезд тронулся мягко, без рывка. За окном поползли гаражи, дачи, заборы, огороды.
Нина сидела, держала руки на коленях и вдруг поняла, что впервые за много лет едет не потому, что кому-то нужна, не потому, что надо выручить, отвезти, посидеть, помочь, а потому что выбрала это сама.
Телефон пискнул.
Сообщение от Алины:
Доехали до аэропорта. Лева спрашивает, можно ли тебе иногда звонить вечером.
Нина посмотрела на экран и только тогда улыбнулась.
Написала:
Можно. Вечером я буду свободна.
А потом убрала телефон и отвернулась к окну.
Ей было непривычно думать о себе без чувства вины. Но, как оказалось, к этому тоже можно привыкнуть.