Средний зал оказался небольшим, уютным, с низким потолком и стенами, выложенными тёплым камнем. Посередине — длинный стол из тёмного дерева, накрытый на восемь персон. Белая скатерть, тяжёлые серебряные приборы, в центре — ваза с живыми цветами.
Никакой магии. Просто дорогой ресторан для тех, кто знает, где заказывать.
Диоген плюхнулся во главе стола — по привычке. Справа от него сел Гриша, слева — Нарэк. Гера ,Андрей и Гоша заняли места напротив.
К ним тут же подлетел Ворса — высокий, кривоногий, с длинными руками. В этот раз он даже не пригибался — вытянулся во весь рост и начал молниеносно расставлять тарелки.
— Что будете заказывать? — спросил он голосом, похожим на треск сухой ветки.
— Всё, — сказал Диоген, не глядя на меню. — Неси всё. И хачапури, и хинкали, и сациви, и чашу.
Ворса кивнул и исчез.
Через минуту на столе уже дымились тарелки. Хачапури по-аджарски с яйцом посередине, хинкали с тугими хвостиками, сациви в глиняной плошке, горячие лепёшки, зелень, соленья. И чача — в отдельном кувшине, который Ворса поставил прямо перед Диогеном.
— Так, — сказал Диоген, отодвигая чачу в сторону и опираясь локтями на стол. — Не буду ходить вокруг да около. Надоело мне уже по двести раз одно и то же рассказывать.
Он обвёл всех взглядом — жёлтые глаза горели ровно, без привычных искр.
— В общем, так. Надвигается конец света.
Гриша, который только что поднёс ко рту кусок хачапури, замер. Рука так и осталась в воздухе.
— Проснулся древний дух, Дух Места. Он просыпается раз в семьсот лет и проверяет, достойны ли люди памяти о себе. Если нет — он стирает всё. Людей сущностей. Память. Ничего не остаётся. Совсем.
— Вы серьёзно? — голос Гриши сел на фальцет.
— Более чем, — Диоген отхлебнул чаю из стакана. — Остановить его могут только… — он запнулся и с досадой поправил себя, — может остановить только восемь мужчин. Богатырей. Ведающих. В возрасте от двадцати до сорока пяти лет.
Гриша медленно положил хачапури обратно на тарелку.
— И вы… вы хотите сказать… я один из них?
— Ты, — спокойно подтвердил Диоген. — А ты думал, за что тебе рубашку новую выдали?
Нарэк тихо хмыкнул в кулак. Гоша делил хинкали, не поднимая головы. Гера застыл, глядя в бокал. Андрей намазывал масло на лепёшку и, кажется, вообще не слушал — или делал вид.
А Гриша вдруг рассмеялся.
Громко. Надрывно. Почти истерично.
— Вы серьёзно?! — воскликнул он, обводя всех безумным взглядом. — Я? Богатырь? Я думал, вы шутите! Мало того, что меня покусал вампир, я, чёрт знает кто, с этой вашей… тридцатипроцентной сущностью. Теперь ещё конец света! И я — богатырь!Да какой из меня богатырь? Я психолог! У меня красный диплом МГУ! Я людей на ковре слушаю, а не… мечом махаю!
— Никто не говорит, что ты должен мечом махать, — заметил Диоген.
— А что я должен?! И кстати, — Гриша вдруг резко успокоился. Опустил руки, выдохнул. — А как же… настоящие богатыри? Добрыня, Илья, Алёша?И другие батыры из эпосов. Один такой у меня был на сессии. Они все живы.
— Живы, — вздохнул Диоген. — Здравствуют. И даже не очень старые по меркам бессмертия.
— Так почему не их? — Гриша возмутился. — А нас, каких-то… психологов и айтишников, от них толку больше было бы?
Диоген не спеша отпил чай. Поставил стакан на стол.
— Потому что думать надо лучше, — сказал он с лёгкой, почти отеческой досадой. — Богатыри должны быть от двадцати до сорока пяти лет. А твоим… любимым… старым алкоголикам сколько лет? Некоторым не по одной, даже не по две тысячи, а намного больше. Они вообще не подходят.
— Но я не богатырь, — сказал Гриша тихо. — Я в армии только научился лопату держать и метлу. Ну, хорошо, калашников со штык-ножом тоже. Но это было восемь лет назад.
Диоген чуть не подавился чачей.
Остальные тоже с интересом посмотрели на Гришу. Нарэк — с уважением. Гоша — с любопытством. Гера — с лёгкой усмешкой. Андрей оторвался от лепёшки и на секунду замер — кажется, тоже слушал.
— У тебя же красный диплом МГУ, — напомнил Нарэк.
— Это магистратура. А с первого курса строительного меня выгнали за неуспеваемость.
— Неужели опять официантка? — изумлённо спросил Диоген. Глаза его загорелись жёлтым огнём. — Молодой человек, я начинаю уважать девиц, работающих в этой профессии. Скажу даже больше.
Он откинулся на спинку стула и с пафосом продолжил:
— Я соберу денег, вылью из бронзы статую в полный рост незнакомой официантки. Переговорю с кем надо и поставлю её в одном из скверов Москвы.
— И распустишь слух, что если ей в карман положить тысячную купюру, то тебя будет преследовать всю жизнь удача, — продолжил Нарэк, не глядя на Диогена. — А в кармане той официантки будет магический отсек, и ключ от него будет только у тебя одного.
Диоген медленно повернулся к Нарэку.
— Заметьте, не я это сказал. Но мне нравится подход молодых армян к современному искусству.
— Значит, я соавтор, — оживился Нарэк. — Значит, пятьдесят на пятьдесят.
— Тебе не стыдно? — возмутился Диоген. — Деньги не приносят счастья.
— «Но свобода от нужды делает жизнь приятной», — закончил Нарэк. — Твои слова, между прочим.
Диоген как будто проглотил колючку. Поперхнулся, закашлялся, потом выдавил:
— Да чтоб тебя! Ты хочешь пустить меня по миру? Загнать опять в бочку? Меня, старого, больного, избитого жизнью кота? Восемьдесят на двадцать, — быстро закончил он.
— Согласен, — выпалил Нарэк и довольно улыбнулся.
Диоген посмотрел на него с подозрением. Долго. Недоверчиво.
— Вот зачем ты так быстро согласился? Теперь у меня такое чувство, что армяне опять меня обдурили.
Он отодвинул тарелку, сложил руки на груди и обиженно уставился в потолок.
— Испортил настроение.
Гоша, до этого молчавший, хмыкнул и потянулся за хинкали.
— Не было никакой официантки, — тихо сказал Гриша. — Дед заставил учиться. А мне скучно там было. Строительный, понимаете? Чертежи, сопромат, железобетонные конструкции. Я цифры в голове путал, а формулы у меня жили своей жизнью.
Он помолчал, сжимая пальцами край стола.
— После армии восстановился на своём ПГС. Учился и работал на стройке. Таскал цемент, заливал фундаменты, проверял опалубку. И тогда понял окончательно: не моё.Философия и психология мое.
— И ты смог поступить в МГУ? — спросил Гоша. — С твоим-то строительным прошлым?
— Смог, — ответил Гриша. — Экстерном всё сдал. За год. Ночью учился, днём работал.
Он закончил. И замолчал.
Никто не смеялся. Никто не шутил. Даже Диоген отставил чачу и смотрел на Гришу странно — тем взглядом, каким старые мастера смотрят на молодых, в которых узнают себя.
— Ты мне напомнил меня, — он усмехнулся.— Только я, в отличие от тебя, без МГУ обошёлся. Да и без экстерна. Просто сидел на площади и рассуждал. Люди сами тянулись.
— И что, никто не гнал? — спросил Гошан.
— Гнали по началу, — вздохнул Диоген. — Ещё как. Но я быстрый.
Он налил себе ещё чачи, поднял стопку.
Диоген поднял стакан.
— За тех, кто не боится начинать сначала. Даже если сначала — это просто бочка.
Гриша не пил. Но кивнул.
— За тех, кто не боится, — тихо повторил он.
Посмотрел на свою руку — розовую, чистую, без единого шрама.
— Слушай, — подал голос Гера. — Я тоже был простым художником. И не думал, что мои рисунки будут сдерживать враждебную магию. Я хотел просто передавать на бумагу красоту мира. Но если так вышло, если в нас что-то есть и без нас никак… значит, и нам деваться некуда.
— Мы все понимаем, тебе трудно, — сказал Гоша. — Ты новенький в этом мире. Это очень трудно осознать. Но ты же психолог. Ты сам знаешь, как там эти стадии у людей проходят. Правда, тебе их надо в сжатые сроки уложиться.
Гриша открыл рот, чтобы ответить — и не успел.
Потому что из часов на руке у Андрея с тихим шипением выросла голограмма.
Маленькая эльфийка с огненно-рыжими волосами и прозрачными крыльями. В деловом костюме, с галстуком-бабочкой. Шурочка.
Она поправила воротник, обвела всех мерцающим взглядом.
— Если можно, я скажу, — произнесла она ровным, чуть синтетическим голосом.
Все замолчали.
Голограмма посмотрела на Гришу. Уши её чуть заметно дёрнулись — оранжевый сменился тёплым жёлтым.
— Григорий Владимирович. Я нейросеть. У меня нет души. Нет чувств. Нет детских травм. Меня не били в школе и не бросали парни.
Она помолчала.
— Но я анализирую миллионы диалогов каждый день. И знаю одну важную вещь.
— Какую? — спросил Гриша.
— Страх перед тем, что ты не тот, кем себя считал, — это самый распространённый страх среди людей, которые находятся на пороге перемен.
Она чуть наклонила голову.
— Вы боитесь, что не справитесь. Что вы не герой. Что вы просто человек, которого затащили в историю, где ему не место. Но это и есть главное условие. И потом… ты же хотел помогать людям. Разве не для этого ты стал психологом? Вот тебе клиент. Весь мир.
Гриша молчал.
— Я не могу сказать вам, что всё будет хорошо, — продолжила Шурочка. — Потому что я не знаю. Но я могу сказать, что вы уже сделали первый шаг.
— Какой? — спросил Гриша.
— Пришли сюда. И не сбежали. — Она улыбнулась — уголками губ, без тепла, но с чем-то похожим на одобрение. — Это больше, чем делают многие.
Андрей посмотрел на свои часы. Шурочка дёрнула ухом и добавила:
— И ещё. У меня к вам просьба.
— Какая?
— Когда будете спасать мир… постарайтесь, чтобы Андрей не пострадал. Он у меня единственный.
Голограмма моргнула и исчезла.
На столе остался только остывший чай, дымящиеся хинкали и тишина.
Никто не сказал ни слова.
— Она права, — сказал Гриша. — У меня нет времени на истерику.
— Это самое главное, — кивнул Диоген.
Гриша взял стакан.
— За тех, кто не боится начинать сначала, — повторил он и выпил.
— Даже если сначала — это рваный рукав и целый мир на плечах.— добавил Нарэк.
Внутри разлилось тепло. Не от коньяка. От того, что он наконец перестал все обдумывать и дал событиям идти своим ходом, не анализируя их.
***
Женщины зашли в малый зал.
Он был меньше большого — уютный, с низкими диванами и круглым столом, накрытым на шестерых. Белая скатерть, тяжёлые приборы, в центре — небольшая ваза с живыми розами. Окна выходили во внутренний дворик — тихо, ни души.
За столом, сложив руки на груди, с самым хмурым видом, какой только можно себе представить, сидела Наталья — хозяйка кафе «Каджа». Женщина, которую невозможно было вывести из себя — но сегодня явно был особый случай.
— Ну наконец-то, — сказала она, не вставая. — Садитесь уже.
Хумай, Хозяйка перекрёстков, Хозяйка Медной горы, Сирин и Алконост расселись кто куда — быстро, без церемоний. Гамаюн опустилась последней, поправив подол.
Хумай тут же потянулась к тарелке с долмой. Хозяйка перекрёстков налила себе воду. Хозяйка Медной горы отодвинула приборы, освобождая место для телефона. Сирин накладывала салат. Алконост поправляла причёску. А Гамаюн смотрела на хозяйку кафе с лёгкой, понимающей усмешкой.
— Ну, чего за секретность? — спросила Сирин, не поднимая головы. — У нас конец света на носу. А мы сидим тут, как на светском рауте.
— Да, — подхватила Хозяйка перекрёстков, не глядя на Наталью. — Ты всё прекрасно подслушивала. Мы же знаем.
— Или ты опять связалась не с тем мужчиной? — добавила Алконост, с сочувствием глядя на хозяйку.
Наталья поморщилась.
— Сейчас не до наших личных жизней, — отрезала она. — Вы хоть в курсе, кого вы сюда притащили?
Все замолчали.
— Конечно в курсе, — Гамаюн подняла бровь. — У нас ещё нет маразма.
— Богатырей вообще-то, — добавила Сирин, жуя салат.
— Вы притащили Гришу Нечаева, — уточнила хозяйка кафе. — Вы что, эту фамилию не помните?
— Почему мы должны помнить фамилии смертных? — пожала плечами Алконост.
— Вы серьёзно не помните эту фамилию?
— Подожди, — вмешалась Хозяйка Медной горы, откладывая телефон. — Скажи конкретно.
Наталья выдохнула, помолчала секунду, глядя на каждую по очереди.
— Это сын Алены.
— Какой Алены? — автоматом спросила Алконост, прожёвывая долму.
— Нашей… этой… катастрофы, — Хозяйка перекрёстков потеряла дар речи. Рот открыла, закрыла, снова открыла.
И тут до всех дошло.
Сирин подавилась салатом — закашлялась так, что из глаз брызнули слёзы. Алконост поперхнулась водой и замахала рукой, отказываясь от помощи. Хумай замерла с долмой на полпути ко рту — так и не донесла. Гамаюн медленно опустила вилку, уставилась в стену невидящим взглядом. Хозяйка Медной горы выронила телефон — тот глухо стукнулся о ковёр.
А Хозяйка перекрёстков так и замерла с открытым ртом.
— Сын Алены? — переспросила она осипшим голосом.
— Господи, а всё ты! — зашипела Хозяйка Медной горы, поворачиваясь к Сирин. — Это ты её притащила к нам тогда!
И у Елены Владимировны перед глазами всплыло прошлое.
***
Санкт-Петербург, лето 1789 года.
Елена Владимировна — птица Сирин, принявшая человеческий облик — шла по набережной Мойки. В руке она несла маленький саквояж с вышитыми васильками, а в голове прокручивала предстоящий визит к герцогине Голицыной.
«Дочка, — думала она. — Мне нужна дочка. Без неё не пустят».
Ей нужна была девочка. Лет шести. Чистенькая. С приличными манерами. Хотя бы на первый взгляд.
И она нашла её.
На скамейке у Каменного моста сидела девочка. Одна. В светло-голубом платьице, чуть пыльном, но опрятном. Русые волосы заплетены в косу. Глаза — васильковые, ясные, смотрят спокойно и чуть насмешливо.
Сирин остановилась.
— Ты что тут делаешь? — спросила она.
— Сижу, — ответила девочка.
— А родители? Где они?
— Нету.
— Как нету?
— А никак. Нету и всё.
Сирин прищурилась. Присмотрелась. Аура чистая. Не воровка, не беглая крестьянка. По виду из обедневших дворян. Такие часто терялись в больших городах.Про остальное вещее око молчало, что не удивительно. Детям до семи лет оно мало что вещало о их прошлом и будущем — слишком зыбко всё, слишком неоформленно. Только аура, только общее впечатление или то, что уже проявилось. А у этой девочки не проявилось ещё ничего.
— Хочешь пойти со мной? — спросила Елена Владимировна.
Девочка пожала плечами.
— А пряники будут?
— Будут.
— А рубль?
— И рубль будет.
— Тогда пойду.
Сирин вздохнула. Легко, оказывается, детей покупать. Даже не поспорила.
— Только условие, — строго сказала она. — Будешь называть меня мама. Ничего не говори. Только кивай. И делай, что я скажу.
— Поняла, — кивнула девочка.
В ближайшей лавке Елена Владимировна купила новое платье из серого сукна, с кружевным воротником. Туфельки. Ленту в косу. Девочка терпеливо вертелась, не капризничала, не просила игрушек. Только спросила:
— А как меня звать?
— Алёной будешь.
— Хорошее имя, — согласилась девочка. И больше ничего не сказала.
Особняк герцогини Голицыной утопал в огнях. Гостиная была полна дам в кринолинах и кружевах, девочек в накрахмаленных платьях, лакеев с подносами, на которых позвякивал фарфор.
Сирин вошла, ведя Алёну за руку. Та шла ровно, не оглядывалась, не дёргалась. Как маленькая солдатка.
— Ах, Елена Владимировна! — пропела герцогиня. — А это, вижу, ваша дочка? Какая хорошенькая!
Чаепитие тянулось долго. Дамы хвастались: одна — что её дочь наизусть читает Овидия, другая — что играет сонаты Моцарта, третья — что вышивает гладью так, что сам императорский двор заказывает.
— А ваша дочка что умеет? — спросила молоденькая графиня Шереметева, та самая, про которую говорили, что язык у неё длиннее, чем шлейф платья. — Поёт? Играет?
Алёна молчала. Сирин похолодела.
— Нет, — спокойно ответила девочка. — Не умею.
— Но что-то же вы умеете? — не отставала графиня. — Читать умеете?
— Могу, — пожала плечами Алёна.
— И что же вы читали?
— Всё, — ответила девочка. — Что попадалось.
В гостиной замолчали. Графиня изогнула бровь.
— Тогда прочтите что-нибудь.
— Сами выберите, — перебила Алёна.
— Ах, какая дерзость! Ну, хорошо. Прочтите, скажем, Михаила Муравьёва «Ночь». Знаете такого?
Алёна кивнула. И вдруг заговорила. Не детским голосом — спокойным, ровным, чуть насмешливым:
— К приятной тишине склонилась мысль моя,
Медлительней текут мгновенья бытия.
Умолкли голоса, и свет, покрытый тьмою,
Зовет живущих всех ко сладкому покою...
Она прочла всё. От начала до конца. Не сбилась. Не задумалась. Гости замолчали. Даже графиня прикрыла свой ядовитый рот веером.
— Браво! — не выдержала герцогиня. — Какая память! Елена Владимировна, вы должны отдать девочку в пансион. Там из неё сделают настоящую светскую львицу. Там и музыке научат, и танцам, и французскому.
— Да-да, — подхватила графиня, мгновенно забыв обиду. — В Смольный! Или в Екатерининский институт. Лучшие заведения в империи.
— А что там? — спросила Алёна.
— О, — графиня оживилась, — там строгий порядок. Подъём в шесть утра. Молитвы. Уроки. Французский, немецкий, арифметика, история, танцы, музыка. Встаёшь по звонку, ешь по звонку, спать ложишься по звонку. За провинность — розги. И в столовой, говорят, порции маленькие — чтобы девочки не жирели и не портили фигуру.
Она перевела дух и с гордостью закончила:
— Зато через пять лет выйдешь настоящей дамой. Благородной, воспитанной, образованной.
Алёна слушала внимательно. Потом повернулась к Сирин.
— Мама?
— Что, доченька?
— Я лучше в непотребные девки пойду.
В гостиной стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном пролетела муха.
Кто-то выронил бокал. Кто-то — веер. Герцогиня побледнела. Сирин — тоже.
— Алёна! — прошипела она. — Где ты таких слов набралась?
Девочка пожала плечами.
— А что? Дамы сами про неё говорили.
— Про кого? — не поняла графиня.
— Вон про ту, в бриллиантах, — спокойно сказала Алёна. — Вы про неё сказали: «Удачно пристроилась непотребная девка, вся в изумрудах и брильянтах теперь ходит».
Графиня открыла рот. Закрыла. Покраснела — сначала щёки, потом уши, потом шея.
— А что такое непотребная девка, мне Тихон с конюшни объяснил, — продолжала девочка. — Говорит, это такая шаловница, которая всю жизнь веселится, прыгает, скачет и ржёт как лошадь.
Она повернулась к замершим дамам и закончила:
— Ну, веселиться, прыгать и скакать я уже могу. А ржать как лошадь — вырасту, научусь. Так что зачем меня розгами бить, голодом морить и заставлять учить то, что не хочется? Я лучше в непотребные девки пойду. Там хоть весело. И изумруды с бриллиантами давать будут.
Тишина взорвалась.
Кто-то захохотал. Кто-то истерично зарыдал. Графиня Шереметева упала в обморок прямо в корзину с цветами. Герцогиня схватилась за сердце. В общем, вышел скандал. Сирин пришлось ещё лет сорок в Санкт-Петербурге носа не показывать.
И как она могла оставить её на улице? Шестилетнюю девочку со спокойным лицом и ясными глазами, которая только что разругалась со всей знатью Петербурга, но при этом не моргнула?
— Ну ты и стерва, — выдохнула Елена Владимировна.
— Наверное, — согласилась Алёна. — Пряники где и рубль?
Сирин вздохнула. Достала из саквояжа свёрток.
— Держи.
Девочка взяла пряник, откусила и довольно прищурилась.
— Хорошие, — сказала она. — Медовые.
И больше не проронила ни слова.
И они ушли в белую петербургскую ночь — Сирин и странная девочка, которая умела читать Муравьёва в шесть лет, не боялась графинь, знала про непотребных девок и требовала пряники и рубль.
Сирин продержалась дольше всех. Целых три недели.
Алёнка не капризничала, не плакала, не требовала игрушек. Ей просто было скучно. И от скуки она прочитала «Свод законов Российской империи» — сначала ей нравилось, потом наскучило. Потом она каким-то образом вскрыла тайник и стала читать книгу с заговорами.
На вопрос, как она нашла тайник, Алёна убедила Сирин, что та просто забыла наложить печать. Как можно было не поверить ребёнку? Елена, конечно, забрала книгу и перепрятала.
Но потом она услышала вопль хозяина дома, где снимала комнаты.
Она выбежала на улицу и увидела: хозяин стоял с ячменями на всё лицо и орал, показывая на девочку пальцем:
— Ведьма!
А Алёна стояла напротив него — спокойная,скрестив руки и зачитывала ему закон:
— В указе 1724 года, между прочим, написано: «Родители детей, а господа рабов, не должны принуждать к браку под опасением тяжкого денежного взыскания». А про мордобой — отдельный параграф. «Насилие есть насилие, даже если оно совершено над явною блудницею». А уж над женой — тем более.
Хозяин побагровел.
— Ты… ты откуда…
— Из библиотеки, — пожала плечами Алёна. — Там всего три книги. Я всё прочитала.
Сирин впервые в жизни захотелось стукнуть ребёнка.
Она сдержалась. Но вечером притащила девочку к Хумай, сунула её в руки, даже не объяснив, кто она и откуда, и сказала одну фразу:
— Забирай. Я устала.
Хумай была птицей счастья. Птицей любви. Она несла в мир только свет, только тепло, только добро. Она умела соединять сердца, которые сами не могли найти друг друга.
И когда Елена сунула ей в руки девочку, Хумай только пожала плечами:
— Ну надо же… Ладно. Раз так — будем растить.
На следующий день Хумай сидела над чашей с водой. Смотрела вглубь, туда, где мерцали две тонкие ниточки судеб — одна тянулась к другой, но никак не могла встретиться.
Девочка подошла тихо. Постояла. Потом спросила:
— А что ты делаешь?
— Помогаю людям найти друг друга, — мягко ответила Хумай, не отрываясь от воды. — Помогаю им обрести любовь.
— А что такое любовь?
Хумай задумалась. Отвела взгляд от чаши. Посмотрела на девочку — серьёзную, с ясными глазами, в которых не было детской наивности.
— Ну… любовь — это когда человек человеку нужен просто так, — начала она осторожно. — Не за что-то. А потому что он есть. Вот, например, любовь между мужчиной и женщиной. Это когда он тебе нужен ни за что. Просто так. За то, что он есть.
— То есть, — девочка нахмурилась, — если я полюблю разбойника или злого колдуна — он должен быть мне нужен? Просто так? Даже если он будет меня бить, морить голодом, лупить розгами?
Хумай даже подпрыгнула на месте.
— Ну что ты! Конечно, нет! Это не любовь!
— А что тогда? — девочка смотрела серьёзно, не мигая. — Значит, он должен меня тоже любить? Взамен?
— Ну… да. Наверное, — Хумай замялась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Любовь — это когда вы оба друг другу нужны. Когда ты его греешь — и он тебя. Когда ты заботишься — и он заботится. Это как… дорога с двумя концами. Нельзя, чтобы один только отдавал, а другой только брал.
Девочка помолчала. Обдумала. Потом кивнула:
— А-а-а. То есть ты всё равно должен что-то отдавать. И взамен что-то получать. Как у нас с Еленой: я с ней к графине ходила, а она мне за это пряник с рублём дала. Значит, она меня тоже любит?
Хумай открыла клюв. Потом закрыла.
— Нет, — сказала она тихо. — Вырастешь — поймёшь.
Алёна замолчала. Но в её голове уже что-то щёлкнуло.
«Вырастешь — поймёшь, это долго — подумала она. — А я проверю сейчас».
На следующий день в аптеке она увидела пару.
Молодой доктор. Аптекарша. Влюблённые. Невесты. Свадьба через месяц.
Хумай очень гордилась собой — ведь это она помогла им найти друг друга. Она прятала улыбку и чувствовала, как тепло разливается в груди. Ещё одна счастливая пара. Ещё две души, которые обрели свет.
Алёна подошла к аптекарше.
Посмотрела на неё долгим, спокойным взглядом. Потом сказала негромко, но так, что все в помещении замерли:
— Его первая жена умерла не от чахотки.
Аптекарша вздрогнула.
— Он лечил её тем же отваром, что варит сам. Тем, от которого у вас уже третий день болит живот. Я его знаю. Мы с ними жили по соседству.
Аптекарша побледнела так, что стала белее своей фарфоровой ступки. Руки задрожали. Она повернулась к доктору — и в её глазах была уже не любовь. Только страх.
— Уходи, — прошептала она.
— Но я…
— УХОДИ!
Доктор вылетел за дверь. Аптекарша разрыдалась, уронив голову на прилавок.
Хумай вытащила Алёну на улицу.
— Зачем ты это сделала?! — зашипела она, и в её голосе впервые прозвучало не тепло, а отчаяние.
Алёна молчала. Просто смотрела на неё — спокойно, без тени сожаления.
А потом пошли вторые..... Пятые. Шестые. Седьмые.
Разрушенные помолвки. Скандалы на всю улицу. Слёзы в спальнях. Венчальные платья, которые надевать стало не на кого. Кольца, брошенные в грязь.
Хумай перестала спать.
Она сидела ночами над своей чашей, но вода молчала — потому что судьбы, которые она собирала годами, рассыпались, как карточный домик.
Через неделю Хумай пришла к Гамаюн.
Она не вошла — ввалилась. Растрёпанная, с красными глазами, с дрожащими руками. Схватила Гамаюн за рукав и прошептала, едва сдерживая слёзы:
— Забирай. Я не знаю, как с ней быть.
Алёна стояла в дверях. В одной руке — пряник. В другой — книга.
— Ты чего плачешь? — спросила она спокойно. — Я же просто проверяла.
— Ты разрушила их счастье!
— Ты сказала -любовь: когда оба нужны просто так. А они не нужны были. Если не справились , если мне поверили. — пожала плечами Алёна.
А Хумай развернулась и выскочила вон. И ей было очень горесно, Потому что маленькая девочка в сером платье с медовым пряником оказалась права. И эта правда жгла сильнее любого огня.