Старые районы пропадают из жизни также незаметно, как последний снег в солнечную погоду. Тот перед глазами, привычно грязно-серо-ноздреватый, лежит, квасится, распускает подснежники человечества, напоминая о зиме, и вдруг, раз… Точно, как старые районы.
В начале нулевых Алексей Октябринович Балабанов смело и размашисто снял в Нижнем «Жмурки», полные жести, чернухи, юморка, стёба, недавней и удивительно быстро подзабытой истории, типа братков, сыгранных неплохими лицедеям и удивительно душевными декорациями города, его улиц, его машин, его трамваев и, конечно, его домов.
Алексей Балабанов лучше всего показал девяностые в первом фильме «Брат», но и тут, пользуясь пропадающей натурой, смог дотянуться именно туда, во времена без стеклопакетов, невыносимо лёгких и совершенно не по-русски открытых ветрами со снежищем остановок, подержанных иномарок пред пенсионного возраста, настоящих деревянных дверей и не менее настоящих стальных, ведущих в основном в квартиры. Ещё там имелось немного деревянного кружева наличников, откуда-то притащенные аппараты газ воды, колонка с артезианской и прочие приметы старых районо-кварталов, сейчас почти канувших в Лету.
Как нефоры с панковскими гребнями, бимеры-бумеры пацанов о кожанках с кожаными плащами, газировка с сиропом, мимолётно-мало носимые малиновые пиджаки, остатки авосек и школьных сумок на ремне через времён Электроника с миелофоном.
И дома, делающие улицы районами. Или кварталами.
Наши старые города, имеющие хотя бы лет триста истории, во многом схожи. Тут имеется станция-вокзал при железке, немного императорского центра неподалёку от путей с водонапорками, обязательный памятник Ильичу и районы-кварталы, выросшие после революции с Войной. Хрущи, ленинградки, сталинки, обычные четыре-пять этажей, вытянутые девятиэтажки и их кузены-кузины о двенадцати.
Серые, жёлтые, где-то даже красные из-за краски по кирпичам, а где и из-за самих кирпичей, пегие точно собаки-метисы из-за меток времени да замазанной рекламы с диатрибами, разномастные из-за разных застеклённых балконов с лоджиями.
С уже привычно розданными под лавки с забегаловками первыми этажами, пропавшими рощицами антенн над крышами и с белеюще-редкими останками-гроздьями спутниковых, с паутиной кабелей между собой и фонарными столбами дворов.
С детскими площадками из цветастого пластика и выкрашенными прямо по старой скелетами сварных игрушек времён Перестройки.
С лавочками, когда-то нежно любимыми пенсионерным людом и, не менее обожаемыми по ночам, людом отдыхающе-заливающим, как не в себя, всякую разную огненную воду.
С гаражами кое-где, с тусовками промеж гаражей и с ором мужиков, уже полвека гоняющих со своих гаражей игогокающие стайки новых подрастающих Мишек Квакиных, где потом опять закатывать крышу, ведь весной потечёт.
С… в общем, со всем, включая палисадники, полные цветов, высоченные старые деревья, умеющие давать тень и деревья молодые, оберегаемые не типа-дворниками управляющих компаний, а самими жильцами, желающими жить хотя бы на сколько-то уютно.
И, куда без них, с голубями да крысами, воробьями, синицами, умницами-воронами и редкими сороками-воровками.
Такие районы случаются только там, где дома старые, помнящие разное: хорошее, плохое, Леонида Ильича и Мишку Горбатого, первые «копейки» и первые «бочки» с «кадетами», квас из бочек на перекрёстках, тополиный снежный пух, когда не продохнуть, снежище по пояс, когда пара настоящих «Нив» во дворе даже лучше трактора, проводы в армию, проводы в вечный сон, свадьбы и, конечно, коляски с самыми свежими чистыми душами, пахнущими жизнью пополам с молоком.
И, да, само собой помнящими «Городок» Варум. Хотя дело точно не в ней.
Дело в самих районах, пропадающих всё чаще.
Реновация сама по себе неплоха, ведь новое, относительно чистое, туда-сюда. Другое дело, когда в первопрестольной одно, а в провинции нечто другое. Там-то, даже в Мск-матушке, аспиды всякие наворотить могут всякого, а уж в губернских с уездными городами-весями так ваще пиши-пропало. Было старое, но привычное, а поставили человейник, слепленный сикось-накось, из чего подешевле, пальцем ткни развалится, все дела. А что в любимых двух этажах, с их рустованными фасадами да деревянными балкончиками саморез в стену не вкрутить без посыпавшейся дранки, перила со ступенями того гляди рухнут, так это ничего, притерпится-слюбится.
Только речь-то вовсе не о вопросах городской застройки, денежных потоках, освоении, федеральных проектах «Доступное жильё» и строительстве руками разномастных специалистов, да-да. Речь просто о старых районах, ещё кое-где живых, а кое-где, особенно у Полярного Круга, превратившихся в настоящие декорации хоррора, триллера или ещё чего схожего. Речь о типовой советской застройке, вырастившей несколько поколений сейчас живущих россиян с россиянками, о их тёмной магии, вместо доброй сказки обернувшейся, как у нас с вами частенько случается, обернувшейся «всё-как-обычно».
Всего три десятка лет послевоенного СССР дали крышу над головой миллионам. Эти крыши оказались типовыми, где советско-аристократических сталинок, где скромных работяг-хрущёвок, где прочего архитектурно-одинакового, достававшегося далеко не всем. Эти три десятка вовсю, казалось бы, торчат вокруг да около, кое-где занимая половину городского района, а кое-где побольше. Только, сдаётся, такое всё равно не навсегда и, как меняются привычные виды из окна вместе с временами года, растущими или умирающими деревьями, старыми-новыми машинами въехавших или съезжающих соседей многоквартирника, поменяются и они, старые районы.
И не увидишь, и не вспомнишь, память не жёсткий диск, пишет-то она эмоциональное.
И хорошо, если отыщется, спустя пару-другую десятков лет, чья-то фотка.
С вашим, само-собой, старым домом, двором, «жигулями» и кошкой бабы Маши у двери.