ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ
В предыдущей части мы мельком касались
темы откровенной симпатии режима Гомеса к Германии в Первую мировую
войну, несколько нервировавших Вашингтон. Почему же США не приняли
жестких мер для свержения вроде бы не совсем дружественной власти
Венесуэлы? Причин тут, как видится, несколько...
Первая, чисто техническая, — переворот
декабря 1908 года, устроенный Гомесом с целью смещения официального
главы государства Сиприано Кастро, уехавшего на лечение в Европу, был
как минимум поддержан (если вообще изначально не полностью режиссирован)
американцами. Так что спустя считанные дни после успеха путча в
Венесуэлу был послан представительный десант во главе со
спецпредставителем госсекретаря — в сопровождении трех мощных крейсеров
«звездно-полосатого» флота. Не исключено что первоначально готовившихся
для использования по прямому военному назначению. Ведь президент Теодор
Рузвельт, взбешенный фактическим объявлением крупной американской
компании «Нью-Йорк и Бермудес» нежелательной в Венесуэле при правлении
Кастро, ранее даже было официально обратился к Конгрессу за разрешением
начать против непокорной латиноамериканской страны полноценную войну!
Но, как видится, в конечном счете предпочел решить вопрос, что
называется, «малой кровью» — причем как раз драгоценной американской
крови в ходе переворота не было пролито ни капли!
В этой связи малопонятным дипломатическим анекдотом выглядит отсутствие
восстановления официальных дипотношений между Вашингтоном и Каракасом,
разорванных при Кастро, вплоть до 1913 года. В самом деле, молниеносно
признать путчиста, захватившего власть в чужой стране, президентом, и
при этом целых 4 года не открывать в этой стране посольство — это надо
уметь! С другой стороны, американцы в большинстве случаев вели себя в
международной политике предельно прагматически — в духе остроты из
известного анекдота: «Так вам “шашечки” — или чтобы ездить?». А потому
меньше всего обращали внимание на второстепенные ритуалы, многим
кажущиеся кардинально важными в пользу достижения максимальной реальной
выгоды.
***
Между тем с последней — после захвата
власти в Венесуэле Хуаном Гомесом — для США почти все стало в полном
ажуре. Собственно, не только даже для них — для большинства прежних, хм,
международных инвесторов, крупного капитала из Европы тоже, — но
«дядюшка Сэм», конечно же, получил право «снимать главные сливки». И
смещение Гомесом Сиприано Кастро далеко выходило за рамки обычного
«дворцового переворота». Да, формально в ходе него одна часть верхушки
«революционеров реставрации», упразднивших в конце 19 века власть
тридцатилетней диктатуры Гусмана Бланко и его соратников-«гусманистов»,
теперь во главе с вице-президентом Гомесом взяла верх над соратниками
Кастро. Причем и победители, и побежденные были выходцами из одного и
того же «Андского клана», несмотря на эту свару, успешно и непрерывно
правившего страной вплоть до окончания Второй мировой войны.
Вот только о пресловутых «революционных идеалах» после декабря 1908 года
если и продолжали говорить — то больше лишь чисто теоретически и по
инерции. Подобно тому, как в революционной Франции после прихода к
власти Наполеона, — вернувшего к жизни многие атрибуты и действующих лиц
прежней, вроде бы навсегда ушедшей, королевской эпохи. В этом смысле
особенно знаковой может показаться фигура «дважды министра» времен
Гомеса — Игнасио Андраде.
Даже не только тем, что сей государственный муж поочередно владел вроде
бы не совсем похожими «портфелями»: в 1914—17 — министра иностранных
дел, а следующее пятилетие — уже дел внутренних. Куда пикантнее то, что
сеньор Андраде был как раз тем политиком, которого летом-осенью 1899
года тот же Гомес в качестве ближайшего помощника своего тогдашнего шефа
Кастро энергично свергал… с поста президента Венесуэлы! Куда тот был
«протащен» всеми правдами и неправдами с подачи «теневого короля»
наличной политической системы Гусмана Бланко и его ставленника
генерал-президента Хоакина Креспо.
Оно-то, конечно, во Франции, после свержения Наполеона Третьего, — после
поражения от пруссаков новым лидером уже по версии республиканцев
(причем вполне себе демократическим путем!) — тоже стал убежденный
монархист и многократный премьер при предшествующих монархах Тьер. Но
все же представить ситуацию, когда бы Наполеон Первый — и самый
известный — пригласил бы в свое правительство на ключевые посты
свергнутого короля Людовика Шестнадцатого (если б тому удалось избежать
гильотины конечно) как-то сложновато. Или там Оливер Кромвель — после
победы над королем Карлом Стюартом и назначения себя любимого
«лордом-протектором» тем же некоронованным королем, — вместо того чтобы
срубить венценосную головушку конкурента на плахе, как это и произошло в
реальной истории, пригласил бы его заведовать своим Форин Офисом.
А вот Андраде вернуться к большой политике вполне себе удалось.
Думается, отнюдь не только потому, что он был таким уж незаменимым
специалистом — да еще в не так уж похожих дипломатической и полицейской
сферах, — при желании подходящие кандидатуры нашлись бы в «кадровом
резерве» Гомеса очень быстро. Но в том-то и дело, что назначение
последнего президента эпохи милого все тем же «зарубежным инвесторам»
«гусманизма», при которой Венесуэлу опутали плотные сети зарубежных
корпораций, стало важнейшим сигналом в адрес последних: «Возвращайтесь,
для вас снова будет включен режим наибольшего благоприятствования!».
Причем не только чисто в дипломатической сфере, — но и внутренней
политике тоже, включая столь деликатные моменты, как защита иностранной
собственности от возможного криминала, помощь в подавлении рабочих
стачек и т.д.
***
Удивительно ли, что при таком раскладе в
Вашингтоне не слишком заморачивались некоторой (впрочем, больше
показной) прогерманской «фрондой» своего фактического наместника на
севере Южной Америки? Потому что на фронду более серьезную, с
вступлением Венесуэлы в войну на стороне Германии и ее союзников, у
Гомеса точно бы не хватило не только решимости, — но и экономических
ресурсов. Ибо в таком случае ему пришлось бы «обрубать» все с немалым
трудом восстановленные связи с американским и европейским бизнесом стран
Антанты. В то время как на фоне сохранившихся в реале умеренно
дружественных отношений — на фоне формального нейтралитета —
венесуэльский экспорт в годы Первой мировой вырос на 130 % — то есть в
2,3 раза! Притом что даже победители Германии из Лондона и Парижа после
окончания войны могли утешаться разве что «розовыми мечтами» о будущих
контрибуциях от Берлина, — а пока напряженно думать, где же найти денег в
своих полуразрушенных экономиках для уплаты долгов тем же США за
военные поставки.
К тому же в прогерманских симпатиях «гомесистов» американцы и их
европейские союзники видели немалую пользу для себя лично. В конце
концов, после 8-летнего правления Сиприано Кастро, — сломавшего все
официальные и теневые схемы предшествующей тридцатилетней эпохи
«гусманизма» и поставившего иностранные компании в Венесуэле на грань
выживания: — иностранцам хотелось от нового режима одного. Возврата
прежних традиций (пусть и с новыми местными бенефициарами) — и
стабильности политического режима.
Но последнее для страны с ее столетней традицией гражданских войн,
прерывающихся лишь в периоды сильной или откровенно диктаторской власти,
осуществление этой «хотелки» как раз и возможно было лишь при взятии на
вооружение указанной «жесткой» модели и режимом Гомеса. Надо ли
доказывать, что хоть европейские, хоть американская модель формальной
демократии и многопартийной системы, взятые в Каракасе в качестве
образца, служили бы для вышеозначенных целей намного менее эффективно,
чем модель германская?
Да, тогда еще не Третьего, а всего лишь Второго рейха, кайзеровской
империи, — но тоже с акцентом на «орднунг» любой ценой, даже отказа от
формально-демократических принципов. Ведь власть кайзера Вильгельма
вплоть до того, как он отдал свою шпагу бельгийскому пограничнику,
запросив политического убежища от начавшейся в ноябре 1918 года в
Германии революции, была практически абсолютной. Парламент играл там
роль сродни Государственной Думе в Российской империи — то есть больше
декоративно-совещательную, нежели реально влияющую на политику
правительства.
Впрочем, как раз в плане орднунга даже не старомодно-кайзеровского, а
вполне себе образца пока лишь нарождающегося евро-фашизма, Хоакин Гомес
сотоварищи даже «дали фору» своим европейским «братьям по духу».
Установив с 1913 года под предлогом необходимости мобилизации всех сил
для отражения более чем гипотетической угрозы вторжения Сиприано Кастро
для возвращения себя власти, — и прочих жаждущих оную персонажей, —
откровенную диктатуру. Откровенную настолько, — что сам Гомес на
протяжении целых 7 лет, будучи формально избран президентом в 1914 году,
даже не захотел заморачиваться официальным вступлением в должность, —
продолжая оставаться лишь верховным главнокомандующим. Ну, и реальным
«верховным правителем», конечно, — при формальном зицпрезиденте
Викторино Маркесе Бустильосе. Чем-то напоминая ироническую «пирамиду
власти» из известной советской сказки «Королевство кривых зеркал», — где
в сказочном королевстве одновременно присутствовали «просто главный
министр» — и министр «наиглавнейший».
***
Впрочем, политику эти главные «разных
сортов» вели отнюдь не сказочно-благостную. Лишение населения права
владеть оружием за исключением ножей-мачете (без которых в зарослях
джунглей просто не пройти) и охотничьих ружей — это только «верхушка
айсберга». Куда более системным и показательным было лишение 90 % того
же населения избирательного права — с оставлением его лишь для грамотной
части, оставшихся 10 %. Что было возвратом к ситуации до принятия
Конституции аж 1858 года, — отменившей образовательный ценз и тем самым
внедрившей почти всеобщее избирательное право.
С другой стороны, «гомесисты», наверное, подумали: а зачем согражданам
это всеобщее избирательное право вообще? Если с 1915 года в стране
официально была разрешена всего одна (она же — правящая) партия «Кауса
де ла реабилитасьон насьональ» — то бишь «Дело национального
восстановления». Явный реверанс к «бренду» «революции либерального
восстановления», под знаменами которой под конец 19 века шел к власти, —
пусть тогда еще на вторых ролях, — сам Гомес. При этом, конечно,
предмет того, что именно его соратники полутора десятилетиями спустя
собирались «восстанавливать», свои декларативные лозунги — или
компрадорскую суть свергнутого ими поначалу режима «желтых либералов» —
благоразумно не конкретизировался.
Зато «пиплам» дали новую, заманчиво звучащую «семантическую обертку» установленной диктатуры, — «Демократический цезаризм»!
Автор термина — Лауреано Вальенилья Ланс, — ставший в 1915 г.
постредактором газеты «Эль нуэво диарио»: официального органа правящей
партии. Сама же книга под вышеприведенным названием была издана в 1919
году. К слову сказать, вопреки нередко звучащим в испаноязычной
историографии уничижительным ярлыкам, ничего сугубо фашистского, вроде
идей гитлеровской «Майн Кампф»* (*запрещена в РФ), в этой книге нет.
Тем более что писал ее все же не венский художник и ефрейтор
кайзеровской армии в Первую мировую, — а действительно не самый
заурядный интеллектуал с университетским образованием и «именем» среди
даже европейской философской мысли, достаточно профессиональный
социолог. Пусть в ходе своего исследования изрядно «оттоптавшийся» по
немалому числу «священных коров» не только венесуэльской, но и
латиноамериканской политической мифологии в целом. Вроде тезиса о том,
что жители континента «в едином строю поднялись на борьбу против
испанского колониального владычества — и победили в трудной борьбе
угнетателей, обретя долгожданную свободу».
Вальенилья же имел смелость открыто заявить, что пресловутая «война за
независимость» была в первую очередь гражданской войной между местной
верхушкой, креольской аристократией-мантуанцами с их клиентелой,
«жителями равнин», — теми же пастухами-льянерос, рядом других
угнетаемых, креолами социальных и расовых групп: — лишь использовавшихся
в том числе и Испанией.
Ну, а главный вывод, сделанный ученым, — «общество не созрело к
демократии европейского образца», а потому нуждается в «демократическом
цезаризме» («необходимом жандарме») — можно сравнить разве что с
иронической остротой насчет «открытия Америки» или «изобретения
велосипеда». Поскольку данный тезис постоянно продвигался еще Симоном
Боливаром в его стремлении к введению института «пожизненного
президентства» — и был радостно подхвачен многими поколениями его
преемников, независимо от их формально консервативных или либеральных
убеждений. А свержение любого действительно сильного политика-диктатора
рано или поздно приводило к более или менее длительной и кровопролитной
борьбе за власть в форме гражданских войн — с установлением уже новой
диктатуры.
***
Так что ничего действительно абсолютно
нового и оригинального в теории «демократического цезаризма» Лауреано
Вальенилья не постулировал, — лишь цинично назвав общеизвестные вещи
своими именами, — и облек свои выводы в форму популярной тогда в Европе
философии позитивизма. Хотя, конечно, эта деятельность немалым образом
помогала «ретушировать» неприглядный для формальных «демократов» Европы и
США диктаторский имидж режима Гомеса. На что, впрочем, был встречный и
очень изрядный запрос со стороны самих этих, хм, «демократов», — реально
заинтересованных лишь в сверхприбылях от разработки венесуэльских недр —
и чтобы этому не мешали всякие там местные «правдоискатели».
Примечательный факт — официальный запрет коммунистических идей и
организаций был протащен в венесуэльскую Конституцию в 1909 году! Когда
еще сам Гомес играл в демократа, — выпуская из тюрем узников режима
своего свергнутого предшественника. И вряд ли представляя: а что же из
себя представляют эти самые коммунисты? Ведь даже Компартия Венесуэлы (и
то в виде лишь считанных ячеек с минимальным количеством членов) была
создана лишь через 21 год — в 1931 году.
Но вот «зарубежные партнеры» о «коммунистической угрозе» для «владельцев
заводов, газет, пароходов» знали не понаслышке. И вполне могли, хм,
настоятельно посоветовать, — конечно, самому демократическому президенту
самой демократической и независимой страны: — начать проводить
антикоммунистическую политику, так сказать, превентивно. Закрыв глаза на
фактическое создание в Венесуэле «лайт-версии» фашизма — под внешней
замечательным девизом «Единство, мир и труд». Пусть и образца, конечно,
не будущей гитлеровской Германии или даже Италии Муссолини, — но чего-то
помягче вроде Австрии и Португалии. Недемократично? Да, конечно! Зато —
эффективно в плане защиты иностранного капитала и его сверхприбылей. А
ничего иного ему и его политической надстройке в виде всяких там
парламентов и президентов, в общем, от Венесуэлы и не было нужно. В духе
известного выражения Теодора Рузвельта о диктаторе Сомоса: «Сомоса, конечно, сукин сын, — но он наш сукин сын».
Ну, а о Гомесе тот же Рузвельт (и его
преемники), а также их европейские коллеги из типа «демократических
стран» могли бы сказать (если действительно не говорили в реальности): «Он, конечно, не совсем наш сукин сын, — но лучше уж так, чем иметь на его месте совсем не нашего “сукина сына”».
Потому то «гомесизм» и благополучно продержался даже в своей особо
диктаторской форме почти 3 десятилетия — так и не вызвав со стороны США
никаких сколь-нибудь серьезных попыток не то что свержения, но хотя бы
легкой «обучающей» (точнее — «направляющей на пусть истинный»)
дестабилизации. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…