Его имя произносят две тысячи лет. Каждое воскресенье миллионы людей по всему миру повторяют его в молитве — «пострадавшего при Понтии Пилате». Он вошёл в историю как символ трусости, малодушия, чиновничьей безответственности. И при этом сам Рим о нём почти ничего не сказал. Ни строчки в официальных летописях. Ни слова от современников-римлян. Ноль.
Вот что меня всегда цепляет в этой истории. Человек, которого обвиняют в одном из самых громких судебных решений в истории человечества, для своей собственной цивилизации был настолько незначительной фигурой, что не удостоился даже мимолётного упоминания.
Это не случайность. Это кое-что говорит нам о том, кем Понтий Пилат был на самом деле.
Начнём с того, что мы о нём вообще не знаем — а это неожиданно много. Неизвестно, где он родился. Неизвестно, из какой семьи вышел. Неизвестно, как выглядел, был ли женат до своего назначения, служил ли в армии. Его биография начинается в 26 году нашей эры — в тот момент, когда император Тиберий назначает его пятым префектом римской провинции Иудея.
Пятым. Не первым, не вторым. Одним из многих администраторов, которые управляли беспокойной, неспокойной, вечно бурлящей провинцией на краю империи.
Само имя «Пилат» порождало споры. По одной версии, среди его предков были вольноотпущенники — в Риме освобождённым рабам дарили особую шапку, пилеус, отсюда и прозвище. По другой — кто-то из его рода прославился владением пилумом, метательным копьём, и заработал военное прозвище. Имя же Понтий намекает на самнитское происхождение: в исторической области Самний в III и I веках до нашей эры жили влиятельные люди с таким именем, воевавшие когда-то против Рима.
То есть перед нами человек, возможно, из семьи бывших врагов Рима, ставший его же чиновником. Уже интересно.
Иудея в то время была одним из самых сложных назначений, какие только существовали в римской системе. Провинция кипела — религиозными распрями, политическими группировками, мессианскими ожиданиями. Местное население жило по законам, которые принципиально расходились с римскими понятиями о порядке. Синедрион — верховный совет иудеев — имел собственную власть. И любой префект оказывался буквально между двух огней: между Римом, требующим порядка, и местной элитой, требующей уважения к традициям.
Пилат управлял этой провинцией десять лет. Дольше, чем большинство его предшественников. Это уже само по себе говорит о том, что совсем уж некомпетентным человеком он не был.
Но тут в его биографию врывается то самое событие, которое и превратит провинциального чиновника в вечного антагониста.
Точнее сказать — по вопросу об этом событии до сих пор нет консенсуса даже среди историков. Часть исследователей сомневается: а мог ли Пилат вообще рассматривать дело об Иисусе? Логика такая: римские префекты занимались нарушителями римских законов. Иисуса обвиняли в религиозном преступлении. Значит, это дело синедриона.
Тем не менее двое авторов — и оба небиблейские — прямо называют Пилата.
Корнелий Тацит, один из крупнейших римских историков, около 116 года написал, что Христа «казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат». Это сухая, почти канцелярская строчка. Никакой драмы. Никакого суда совести. Просто факт — как смена административного лица.
Иудейский историк Иосиф Флавий написал, что «по настоянию наших влиятельных лиц Пилат приговорил Его к кресту». Правда, этот фрагмент — так называемое «Свидетельство Флавия» — вызывает споры: многие учёные полагают, что текст был позднее дополнен или изменён христианскими переписчиками. Дискуссия продолжается по сей день.
Что характерно: для римской аудитории I века казнь бродячего проповедника в одной из провинций была настолько рядовым событием, что его просто не фиксировали. Распятие было обычным инструментом порядка. Ничего необычного.
Евангелия рисуют Пилата иначе — человеком колеблющимся, который не хочет выносить приговор, несколько раз пытается уйти от решения. Знаменитая сцена с умыванием рук. Попытка предложить амнистию по случаю праздника. Давление толпы, которая требует казни.
Но вот что интересно: более ранние тексты — те, что написаны ближе к событиям — ничего подобного не содержат. Никаких сомнений, никаких колебаний. Философ Филон Александрийский, современник Пилата, описывал его как человека жёсткого, упрямого, склонного к насилию. Никакого трепетного чиновника, боящегося народного гнева, — скорее человек, привыкший решать вопросы силой.
Образ «сомневающегося Пилата» появился позже. И, судя по всему, появился не случайно.
Назовём вещи своими именами. Когда первые христиане писали свои тексты, они жили в Римской империи. Возлагать ответственность за смерть Иисуса на Рим было политически опасно. Куда безопаснее — переложить её на иудейскую толпу, а Пилата представить человеком, которого вынудили. Историки называют это «теологизацией» образа. Реальный администратор превратился в литературного персонажа с нужной функцией.
Тем временем реальный Пилат продолжал управлять провинцией. И в 36 году нашей эры его настигло не возмездие небес, а вполне земная проблема.
В Самарии распространился слух: пророк собирает людей у горы Гаризим, обещая показать священные сосуды, якобы зарытые там самим Моисеем. Толпы вооружённых самарян стянулись к деревне Тирафан. Пилат не стал разбираться — он ввёл войска и рассеял собравшихся, причём с немалыми жертвами.
Самаряне пожаловались в Сирию, к наместнику Вителлию. Тот встал на их сторону и приказал Пилату ехать в Рим — держать ответ перед Тиберием. Пилат подчинился и отправился в столицу. Но пока он добирался, Тиберий умер. Что было дальше — Иосиф Флавий не рассказывает. Просто обрывает.
Вот здесь история и рассыпается на версии.
По одной из них, Пилат был казнён при Нероне — этот вариант явно апокрифический и отражает желание поздних авторов связать двух «антихристов» в один сюжет. По другой версии, он раскаялся и принял христианство — это из ещё более поздних легенд. Эфиопская православная церковь и вовсе причислила Пилата к лику святых. Коптская традиция сделала то же самое с его женой Клавдией Прокулой.
Христианин, мученик, злодей — один и тот же человек в разных традициях.
Евсевий Кесарийский, христианский историк III–IV веков, написал, что Пилат «при императоре Гае впал в такие беды, что вынужден был покончить с собой». Но сам же оговаривается: это «предание». Не факт. Не документ.
Большинство историков сегодня склоняются к куда более прозаической концовке. После снятия с должности Пилат, скорее всего, просто удалился в частную жизнь. Для Рима он был рядовым чиновником, не достигшим ни особых высот, ни особого позора. Вилла. Тихая провинция. Старость без сенсаций.
Никаких суицидов. Никаких казней. Просто человек, которому однажды не повезло оказаться в центре событий, которые будет обсуждать всё человечество ещё две тысячи лет.
Вот что меня не отпускает в этой истории. Понтий Пилат стал одним из самых узнаваемых имён в мировой истории — и при этом о нём достоверно известно катастрофически мало. Вся его биография до назначения — белое пятно. Вся жизнь после отставки — снова белое пятно. А между этими двумя пробелами — десять лет управления сложнейшей провинцией и один момент, который переписал всё.
Может быть, это и есть самый честный урок этой истории. Не о трусости и не о жестокости. А о том, как работает коллективная память. Мы берём реального человека — противоречивого, сложного, вероятно, жёсткого чиновника, каких в Риме были сотни — и лепим из него удобный образ. Злодей для одних. Святой для других. Символ безволия для третьих.
А где-то за всеми этими образами так и остался человек, о котором мы, если честно, почти ничего не знаем.