Полина складывала альбом в пакет, когда соседка по лестничной клетке выглянула из-за двери.
– Едешь к бабушке?
– К бабушке. Юбилей.
Соседка кивнула и скрылась. За стенкой зашумел телевизор.
В пакете лежал альбом в плотной бордовой обложке. Полина купила его в канцелярском за триста двадцать рублей, а потом три месяца заполняла: собирала фотографии, обзванивала тётю Галину, дядю Виктора, двоюродную сестру Диану. Записывала их слова. Клеила, вырезала, подписывала каждую страницу от руки.
На кухне тикали часы. До вокзала двадцать минут, поезд в четырнадцать десять. Полина успевала, но ноги не слушались. Все три месяца она верила, что альбом будет хорошим подарком. А сейчас, в день поездки, вдруг испугалась.
Потому что дядя Виктор наверняка привезёт что-нибудь дорогое. Он всегда привозил дорогое. Тётя Галина тоже не мелочилась, хотя зарабатывала поменьше. А Диана, двоюродная сестра из Москвы, в прошлый раз подарила бабушке электрический чайник с подсветкой.
Полина работала воспитательницей в детском саду. На полставки. Тридцать одна тысяча в месяц. Минус квартплата, минус проезд. На подарки оставалось столько, сколько оставалось.
Она сняла с вешалки куртку и посмотрела в зеркало. Веснушки на переносице, тонкие запястья, волосы, которые утром безуспешно пыталась уложить. Куртка прошлогодняя, с катышками на рукавах. Полина расправила воротник, взяла пакет и вышла.
Подъезд пах сыростью и чуть-чуть кошачьим кормом. На первом этаже у соседей опять подтекла батарея, и по ступенькам тянулся ржавый ручеёк.
В электричке она достала альбом и в последний раз пролистала. Первая страница: чёрно-белое фото бабушки Зинаиды. Молодая, в платье с воротничком, волосы распущены. Внизу, почерком Полины: «Зинаида Степановна Козлова. Двадцать три года. Новосибирск. Первый день на новой работе. Улыбается, потому что ещё не знает, что через год встретит деда».
На второй странице был дед. Форменная рубашка, чуть прищуренные глаза. Рядом вклеено его старое письмо, которое Полина нашла в бабушкином комоде с разрешения самой бабушки. Письмо обрывалось на полуслове: «...жду, когда ты приедешь. Я тут соскучился по твоей каше, хотя она и подгор...»
Третья страница: маленький Виктор, четыре года, держит за руку двухлетнюю Галину. Оба в одинаковых панамках. Фото нашлось у тёти Фаины, дальней родственницы из Самары, которой Полина звонила в ноябре.
И так тридцать шесть страниц. Каждая из них была чьей-то историей.
Поезд тронулся. Полина закрыла альбом и прижала его к себе. За окном поплыл перрон, мокрые крыши, антенны. Где-то внутри тихо ныло беспокойство, но она решила не обращать на него внимание.
Бабушкина квартира на третьем этаже пахла яблочным пирогом и чем-то цветочным. Может быть, духами тёти Галины. Паркет скрипел в тех же местах, что и пятнадцать лет назад. Обои в коридоре, шершавые, с мелким рисунком в виде листьев, тоже не менялись.
– Полюшка!
Бабушка стояла в дверях в своём фартуке. Хлопковый, в синюю клетку, застиранный до мягкости. Всегда в фартуке. Даже в свой юбилей.
Полина обняла её. Бабушкины руки были тёплыми и сухими, с выступающими венами на тыльной стороне ладоней. Пахло от неё пирогом, и от этого запаха у Полины защипало в носу.
В комнате уже сидели все. Дядя Виктор, крупный, с залысинами надо лбом, расположился в кресле, широко расставив ноги. Рядом Тамара, его жена, в очках с красной оправой, поправляла салфетки на столе. Тётя Галина сидела у другого края. Между ней и Виктором было два пустых стула. Два стула и два года молчания.
Диана листала телефон. Длинные тёмные волосы закрывали лицо. На подбородке, если присмотреться, виднелся тонкий шрам: упала в детстве с качелей у бабушки во дворе.
После второго тоста начались подарки.
Виктор встал первым. Конверт и папка.
– Мам, путёвка в санаторий. Кисловодск. Три недели, с питанием, процедурами. Всё включено.
Бабушка вздохнула, как вздыхала всегда перед тем, как что-нибудь сказать, и поблагодарила. Виктор сел. Крутанул мозоль на указательном пальце правой руки, ту самую, что натёр ручкой за годы подписания документов.
Галина подошла следующей. Маленькая бархатная коробочка.
– Мама, это серьги. Золотые. Ты давно хотела.
Бабушка открыла коробочку, погладила серьги кончиком пальца. Поблагодарила. Галина быстро села на место, поправляя себя на полуходу:
– То есть, я хотела сказать, они не очень тяжёлые, ты их спокойно носи.
Диана подарила робот-пылесос. Большая коробка с яркой картинкой.
– Бабуль, крутая штука. Сам ездит, сам убирает. Не надо напрягаться.
Тамара добавила набор постельного белья. Красиво упакованный, с бантом.
А потом встала Полина.
И достала из пакета бордовый альбом.
Стало тихо. Но не так тихо, как бывает, когда все внимательно слушают. А так, как бывает, когда люди смотрят на что-то непонятное и не знают, как реагировать.
– Бабуль, это... я собрала фотографии. Наши семейные. Подписала. Там истории.
Диана подняла глаза от телефона. Потом опустила обратно.
Виктор хмыкнул. Негромко, но Полина услышала.
Тамара улыбнулась своей дипломатичной улыбкой и сказала:
– Как мило. Ручная работа.
Галина промолчала. Её пальцы, с короткими стрижеными ногтями, забарабанили по скатерти.
Бабушка взяла альбом, положила на колени, провела ладонью по обложке.
– Спасибо, Полюшка.
Тем же голосом, каким благодарила за санаторий и серьги.
Полина села. Стулья за столом были старые, с деревянными спинками, и перекладина врезалась в спину. Она вдруг почувствовала себя маленькой, будто ей снова восемь и она принесла из школы рисунок, который никому не интересен.
Застолье продолжилось. Потекли разговоры: чей-то ремонт, чья-то машина, цены на продукты. Виктор рассказывал про бизнес. Голос у него был громкий, заполнял комнату целиком, как мебель, которая стоит слишком плотно.
– Я скажу так: в этом году вышли на новый уровень. Обороты, конечно, не те, что раньше, но...
Галина отвернулась к окну. Она всегда отворачивалась, когда говорил Виктор. Как будто его голос был ветром, от которого надо прикрыться.
Полина ела пирог. Яблоки в начинке чуть кисловатые, тесто рассыпчатое. Бабушка, наверное, с утра стояла у плиты. В свой собственный праздник. Кто вообще печёт на свой юбилей?
Между тостами Диана вышла в коридор позвонить. Через тонкую стену долетали обрывки:
– Ну, нормально, бабушка рада... Ага... Скучно немного... Завтра утром обратно...
Скучно. Полина вертела в руках вилку и старалась не думать о том, как Диана оценила её подарок. Не думать о хмыканье дяди Виктора. Не думать о слове «мило», которое Тамара произнесла тем особым тоном, каким говорят о детских поделках.
Но не думать не получалось.
Она встала из-за стола, сказала, что поможет бабушке с чаем, и вышла на кухню.
Шесть квадратных метров. Кафельный пол холодил ноги через тонкие носки. Кран тихо капал, ритмично, как метроном. На подоконнике стояла герань в горшке с трещиной, а рядом старая жестяная банка из-под печенья, в которой бабушка хранила заварку.
Полина включила чайник и села на табуретку.
Три месяца. Она потратила на этот альбом три месяца.
В октябре позвонила тёте Фаине в Самару. Та долго не понимала, кто звонит и зачем, а потом вдруг разговорилась. Рассказала про деда, которого Полина не застала. Про то, как он чинил соседям краны и никогда не брал денег. Про то, как бабушка ждала его из армии и каждый день ходила на почту.
В ноябре Полина нашла в бабушкином комоде старый конверт с фотографиями. Попросила разрешение.
– Забирай, Полюшка, – махнула рукой бабушка. – Я их и так помню наизусть.
А в декабре обзвонила всех. Каждому задавала один вопрос: что вы помните о бабушке? Что она для вас значит?
Виктор ответил коротко:
– Мать есть мать. Чего тут рассказывать.
Галина долго молчала, потом выдохнула:
– Она однажды приехала ко мне ночью, когда мне было плохо. Три часа на автобусе. Зимой. Просто приехала и села рядом.
Диана прислала голосовое на двенадцать секунд:
– Ну, бабушка классная. Пироги там, всё такое. Не знаю, что ещё сказать.
Полина записала всё. Слова Виктора поставила под его детским фото. Слова Галины вклеила под снимком, где бабушка стоит на автобусной остановке зимой. Слова Дианы разместила рядом с фотографией, на которой бабушка учит маленькую Диану лепить пельмени, и обе в муке по локоть.
Чайник щёлкнул. Полина встала, заварила чай. Из комнаты донёсся хохот Виктора и голос Тамары.
А что, если они правы? Что, если альбом действительно ерунда? Самодельная поделка, которую полистают разок и забудут на полке.
Может, надо было занять денег. Купить что-нибудь в коробке. Настоящее.
Полина понесла чай в комнату. На пороге остановилась. Люстра горела всеми пятью рожками, и от этого света лица казались чуть желтоватыми, праздничными, будто ненастоящими.
Бабушка сидела во главе стола. Альбом лежал у неё на коленях, но она его не открывала. Сверху Виктор положил конверт с путёвкой, и альбом оказался просто подставкой.
У Полины дрогнули губы, но она справилась. Поставила чашки. Улыбнулась. Села.
Вечер тянулся. Виктор переключился на политику. Тамара рассказывала про ремонт в загородном доме. Галина всё чаще поглядывала на часы. Диана не выпускала телефон из рук.
На стене в коридоре, которую Полина видела через дверной проём, висела фотография в деревянной рамке. Чёрно-белая. Вся семья: дед, бабушка, маленький Виктор, маленькая Галина и ещё кто-то сбоку, размытый, не разобрать. Эту фотографию Полина вклеила в альбом на последней странице. С подписью.
Но этого пока никто не знал.
Около девяти Полина вышла на балкон. Воздух пах сырым снегом, хотя снега ещё не было. Балкон крошечный, заставленный старыми лыжами и банками, которые бабушка хранила с тех времён, когда дед ещё жил рядом.
Дверь скрипнула. Галина вышла следом. Достала из кармана мятную пастилку, сунула в рот.
– Ты в порядке? – спросила Полина.
– В порядке.
Галина пожала плечами. Потом добавила быстро, будто случайно:
– Витя даже не посмотрел в мою сторону.
Полина промолчала. Что тут ответишь.
– Два года, – продолжила Галина. – Из-за дачи. Из-за папиной дачи, которую он продал без моего согласия. То есть, я хотела сказать, у него было юридическое право. Но по-человечески...
Она не договорила. Откусила кусок пастилки.
– Бабушка знает? – тихо спросила Полина.
– Бабушка всё знает. Просто вздыхает и ничего не говорит. Что она может? Ей хочется, чтобы все сидели за одним столом и не ругались. Поэтому фартук не снимает, пироги печёт, чай подаёт. Как будто если кормить всех, то никто не разбежится.
Полина вспомнила бабушкин фартук. Синяя клетка, мягкий хлопок. Надевала утром, снимала перед сном. Как форму. Как доспехи.
С улицы донёсся гудок автомобиля. Галина поёжилась.
– Пойду. Холодно.
Она вернулась в комнату. Полина осталась. Прижала ладони к перилам балкона. Металл был ледяной и чуть влажный.
Из квартиры доносился голос Виктора, снова уверенный, снова громкий. А Галина, наверное, снова отворачивалась к окну. А Диана листала ленту. А бабушка подливала всем чай из чайника с отбитой ручкой, который дед привёз откуда-то из командировки давным-давно.
Полина зашла обратно. В прихожей, проходя мимо зеркала, поймала своё отражение: веснушки, куртка с катышками на вешалке позади, тонкие запястья. В семье Козловых она была самой незаметной. Самой тихой. Той, которая всегда выходила из-за стола первой, чтобы помочь с посудой.
Но альбом делала именно она.
Не Виктор с его оборотами. Не Галина с её серьгами. Не Диана с роботом-пылесосом.
Только зачем, если его даже не открыли?
К десяти гости начали расходиться. Тамара собирала контейнеры с остатками еды. Виктор надевал пальто в прихожей, стоя спиной ко всем. Галина уже вызвала такси.
Бабушка провожала каждого по отдельности. Обнимала. Вздыхала. Говорила своё тихое напутствие и крестила в спину.
Виктору сказала:
– Витенька, спасибо за путёвку. Может, и поеду.
Галине:
– Серёжки красивые, доченька. Буду носить.
Диане:
– Пылесос, говоришь, сам ездит? Ну, пусть ездит. Может, веселее будет.
Полине ничего отдельного не сказала. Просто обняла чуть дольше, чем остальных, и погладила по голове. Как маленькую.
Полина осталась ночевать. Бабушка постелила ей в бывшей детской, где когда-то спали маленький Виктор и маленькая Галина. Кровать узкая, с панцирной сеткой, которая прогибалась под весом. На стене выцветший плакат с космонавтом, оставшийся, наверное, ещё с семидесятых.
Она легла, но заснуть не могла. За стеной слышно было, как бабушка ходит по кухне: тихие шаги, звяканье посуды, шорох.
Триста двадцать рублей за обложку. Клей-карандаш. Пачка фотобумаги. Телефонные звонки. Вечера после работы.
А итог? Альбом на коленях, заваленный конвертом. Даже не полистали.
Можно уехать утренним поездом. Встать рано, пока бабушка спит, оставить записку на столе и тихо выйти. Не надо будет снова сидеть за завтраком и чувствовать себя бедной родственницей, которая принесла самоделку на ярмарку дорогих вещей.
Полина повернулась на бок. Панцирная сетка скрипнула. На тумбочке стояла настольная лампа с зелёным абажуром. На боку абажура было прожжённое пятнышко. Полина помнила его с детства: когда-то Диана, ещё совсем маленькая, ткнула в ткань бенгальским огоньком на Новый год.
Всё здесь помнило. Стены, мебель, пятна на лампах. Вся эта квартира была одним большим семейным альбомом. Только никто этого не замечал.
Из кухни перестали доноситься звуки. Бабушка легла.
Полина закрыла глаза.
Проснулась она от голоса.
Тихого, чуть надтреснутого. Бабушкиного.
Полина посмотрела на телефон. Двадцать три сорок. Она, оказывается, заснула, сама не заметив как.
Встала. Босые ноги коснулись холодного пола. Прошла по коридору на цыпочках, стараясь не наступать на скрипучую половицу у ванной.
Дверь в большую комнату была приоткрыта. Свет ночника падал жёлтым пятном на стол, на скатерть с крошками от пирога, на пустые бокалы, которые так и не убрали.
Бабушка сидела в кресле. Без фартука. Первый раз за весь день. Волосы распущены: седые, тонкие, почти до плеч. На коленях лежал бордовый альбом. Раскрытый.
Она листала медленно. Водила пальцем по подписям, по фотографиям, по краям вклеенных записок. Губы шевелились. Читала вслух, но так тихо, что Полина с трудом разбирала слова.
– ...первый день на новой работе... улыбается, потому что ещё не знает...
Шелест страницы.
– ...жду, когда ты приедешь. Я тут соскучился по твоей каше, хотя она и подгор...
Бабушка остановилась. Прижала ладонь ко рту. Плечи дрогнули: один раз, второй. Она не издала ни звука. Просто сидела и прижимала руку к губам, а другой рукой гладила страницу с письмом деда.
Полина прислонилась к дверному косяку. Прижала кулак к подбородку и стояла так, не шевелясь, глядя, как бабушка перелистывает дальше.
Страница с детским фото. Маленький Виктор и маленькая Галина в одинаковых панамках. Подпись: «Витя и Галя. Лето 1978-го. Они ещё не знают, что будут ругаться. Они просто держатся за руки».
Бабушка провела пальцем по их лицам. Долго. Медленно, будто боялась стереть.
Потом перелистнула на страницу с Дианой. Фотография: бабушка и трёхлетняя Диана лепят пельмени, обе в муке по локоть. Рядом, мелким почерком, слова Дианы из голосового: «Бабушка классная. Пироги там, всё такое». А под ними приписка Полины: «Диана не умеет говорить о любви. Но она помнит пельмени. Значит, помнит всё».
Бабушка улыбнулась. Криво. Мокро.
На следующей странице были слова Галины. Та самая история: бабушка приехала ночью, три часа на автобусе, зимой. Просто приехала и села рядом. Рядом с текстом Полина вклеила фотографию автобусной остановки, найденную в интернете и распечатанную на обычной бумаге. Остановка с покосившимся навесом, снег, пустая скамейка.
Бабушка закрыла альбом.
Потом открыла снова. На последней странице.
Там была та самая фотография. Чёрно-белая, как на стене в коридоре. Вся семья. Дед, бабушка, маленький Виктор, маленькая Галина. И размытая фигура сбоку. Подпись: «Мы вместе. Были тогда. Есть сейчас. Будем потом».
Бабушка положила альбом на стол. Встала из кресла, подошла к серванту и достала маленькую рамку, которая стояла пустой лет десять. Когда-то из неё выпала и потерялась какая-то старая фотография, и с тех пор рамка просто собирала пыль. Бабушка раскрыла альбом на последней странице, аккуратно вынула снимок и вставила в рамку.
Поставила на полку. На самое видное место. Рядом с иконой, куда никто из детей никогда не лез.
Полина стояла в дверном проёме. По рукам бежала мелкая дрожь. Не от холода. От чего-то, чему она не могла подобрать слово.
Бабушка обернулась. Увидела её. Не удивилась.
– Полюшка.
Помолчала. Вздохнула. Но этот вздох был совсем другой. Не усталый, не привычный. Полный, как вдох перед тем, как запеть.
– Ты знаешь, что ты сделала?
Полина покачала головой.
– Ты их всех вернула. Хотя бы на бумаге. Хотя бы на одну ночь.
Она подошла и обняла внучку. Крепко, обеими руками. Полина чувствовала, как бабушкины пальцы, сухие и тёплые, впиваются ей в плечи. Из кухни капал кран. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Ночник гудел едва слышно.
Они стояли так долго. Потом бабушка отстранилась и сказала:
– Завтра покажу остальным. Пусть увидят.
Полина не уехала утренним поездом.
Бабушка встала в семь. Из-за стены слышалось привычное: хлопнула дверца холодильника, зашумела вода, звякнул чайник о плиту.
Но когда Полина вышла на кухню, она увидела то, чего не видела ни разу за все свои двадцать восемь лет.
Бабушка была без фартука.
Просто в платье. В том самом, что надела вчера на юбилей. Волосы снова собраны в тугой пучок. На столе чай, хлеб, масло, варенье. Всё как обычно. Но фартука не было.
– Бабуль, а фартук?
– Сегодня выходной, – сказала бабушка и подвинула ей чашку.
Чай был горячий и крепкий. Варенье вишнёвое, прошлогоднее, из тех запасов, что стояли в кладовке ровными рядами, как книги на полке.
В девять позвонил Виктор. Бабушка взяла трубку, послушала, кивнула.
– Витенька, заезжай. Хочу показать кое-что.
Он приехал в десять. Один, без Тамары. Вошёл, снял ботинки, прошёл в комнату. Сел на тот же стул, что и вчера.
Бабушка молча положила альбом перед ним на стол.
– Открой.
Виктор нахмурился, но открыл. Первая страница. Молодая бабушка. Прочитал подпись. Хмыкнул, но по-другому, не как вчера. Мягче. Перелистнул.
Дед. Письмо. Он замедлился. Полина видела из угла комнаты, как дядя водит глазами по строчкам, как его указательный палец, тот самый, с мозолью, лежит на краю страницы и не двигается.
Третья страница. Он и Галина. Четыре года и два. Панамки.
Виктор остановился.
– Откуда это?
Голос тихий. Совсем не его обычный.
– Тётя Фаина прислала. Из Самары, – ответила Полина.
Он долго смотрел на фотографию. Потом прочитал подпись: «Витя и Галя. Лето 1978-го. Они ещё не знают, что будут ругаться. Они просто держатся за руки».
Крутанул мозоль. Сильно, до красноты.
– Это ты написала?
– Я.
Он закрыл альбом. Открыл снова, на той же странице. Закрыл. Помолчал.
– Позвони Галине, – сказал бабушке. Не попросил. Сказал.
Бабушка набрала номер. Галина сначала не хотела ехать. Потом услышала что-то в голосе матери и согласилась.
Через сорок минут она стояла на пороге. Увидела Виктора. Замерла.
– Сядь, – сказал Виктор. Без грубости. Без вызова. Просто слово.
Галина села. Бабушка положила перед ней альбом.
Листала она быстро, как делала всё: сбивчиво, перескакивая. Но на странице с автобусной остановкой остановилась. Прочитала свои собственные слова, которые говорила Полине по телефону в ноябре. Посмотрела на фотографию остановки с покосившимся навесом.
Её пальцы перестали барабанить. Легли на стол ладонями вниз. Плоско. Неподвижно.
– Мама, – сказала Галина.
И голос сломался посередине этого единственного слова.
Бабушка подошла. Положила левую руку ей на плечо. Правую протянула Виктору.
Тот не пошевелился. Секунда. Две.
А потом взял. Осторожно, как берут что-то хрупкое, что боишься раздавить.
Полина стояла у двери кухни. Чайник за её спиной начал закипать, и его нарастающий шум заполнил тишину, как вода заполняет пустой сосуд.
Никто ничего не говорил. И говорить было не нужно.
Диане бабушка отправила фотографию альбомной страницы через мессенджер. Ту самую, с пельменями.
Полина узнала об этом только когда Диана позвонила. В два часа дня, когда Виктор и Галина уже сидели рядом за столом и ели вчерашний пирог. Почти не разговаривая. Но рядом.
Бабушкин телефон зазвонил. Она ответила, послушала и передала трубку Полине.
– Полин?
Голос Дианы звучал иначе. Без обычной ленцы. Чуть сдавленно, будто она говорила, уткнувшись в подушку.
– Полин, это ты написала, что я не умею говорить о любви?
– Написала.
Пауза. Долгая. В трубке слышалось только дыхание.
– Это правда.
Ещё полминуты тишины. Потом:
– Я приеду на следующие выходные. Скажи бабушке.
Полина передала. Бабушка кивнула и ничего не сказала. Только тронула рамку на полке, ту самую, куда вчера ночью вставила фотографию.
За окном начался мелкий дождь. Капли стучали по жестяному козырьку над балконом.
Виктор допил чай. Поставил чашку. Посмотрел на Галину.
Она привычно начала:
– То есть, я хотела сказать...
– Не надо ничего говорить, – перебил Виктор.
Это были первые слова, которые он сказал сестре за два года.
Галина медленно кивнула.
Бабушка достала из шкафа варенье. Вишнёвое. Поставила на стол третью розетку, для Виктора.
Они ели и молчали. Но это было совсем другое молчание. Вчерашнее напоминало стену. А сегодняшнее, пусть шаткое, пусть ещё без перил, было похоже на мост.
Полина уезжала в воскресенье вечером.
Бабушка собрала ей контейнер с пирогом и банку варенья. Завернула в газету, как заворачивала всегда: аккуратно, по углам, с двойным слоем на дне.
В прихожей Полина надела куртку с катышками. Посмотрела на вешалку, на зеркало, на шершавые обои с листьями.
– Бабуль.
– Что, Полюшка?
– Тебе правда понравился альбом?
Бабушка помолчала. Вздохнула, но спокойно, ровно.
– Витенька привёз путёвку. Может, поеду, может, нет. Галя подарила серьги. Красивые. Лежат в коробочке. Диана прислала пылесос. Стоит в углу, я его боюсь включать.
Она помолчала ещё.
– А ты привезла нас. Всех. Живых и тех, кого рядом уже нет. И положила на одну полку.
Полина обняла бабушку. Уткнулась носом ей в плечо. Пахло не пирогом уже, а просто бабушкой: чистой тканью, вишнёвым вареньем, чем-то тёплым и густым, чему нет названия, но что узнаёшь мгновенно.
Она вышла из подъезда. Дождь кончился. Асфальт блестел, и в лужах отражались фонари, растекаясь жёлтыми пятнами.
В кармане куртки завибрировал телефон. Сообщение от Дианы: «Скинь мне фотку с пельменями. Ту самую. Хочу поставить на заставку».
Полина остановилась посреди двора. Улыбнулась. Не широко. Одним уголком рта.
Потом пошла к вокзалу.
В бабушкиной квартире на третьем этаже, в большой комнате, на полке рядом с иконой стояла рамка с чёрно-белой фотографией. На комоде в бархатной коробочке лежали золотые серьги. В углу, в нераспакованной картонке, ждал своего часа робот-пылесос. Конверт с путёвкой торчал из-за зеркала в прихожей, засунутый наспех, как закладка в книге, которую прочитают потом.
А на столе, раскрытый посередине, лежал бордовый альбом. На странице, где маленький Виктор держит за руку маленькую Галину. В одинаковых панамках. Летом 1978-го.
Когда они ещё не знали, что будут ругаться.
Бабушка не стала его закрывать.