Я положила банку тушёнки обратно на полку. Двести девятнадцать рублей. Нет. Не сегодня.
Света стояла рядом, держала меня за палец. Четыре года. Тихая. Не канючит, не дёргает.
– Мам, а бананы?
– Завтра, солнце.
– Ты вчера тоже сказала «завтра».
Я присела перед ней, поправила шапку. Тесная, прошлогодняя, давит на лоб. Каждый вечер – красная полоса. Каждый вечер думаю: купить новую. И каждый раз – нет.
В этом месяце – точно нет.
Рядом стояла женщина с мальчиком. Мальчик примерно одного возраста со Светой. Она положила в корзину бананы, виноград, йогурты, пачку сока, курицу, два авокадо. Не считала. Просто брала и клала. У кассы приложила карту и ушла.
Я стояла за ней с кефиром и макаронами. И считала в голове.
Потому что в этом месяце Вадим купил кроссовки за пять тысяч. Белые, с розовой полосой. Не Свете. Нелли – девятилетней дочке от первого брака. Чек на тумбочке. Даже не спрятал.
И за зимний лагерь заплатил. Семнадцать тысяч.
И за танцы – семь тысяч. Каждый месяц.
И алименты – двадцать три. Как по суду.
А я стою в магазине с макаронами и кефиром в руках, и в кошельке – восемьсот рублей до зарплаты.
Потому что в этом месяце всё совпало.
***
Обычно мы живём нормально. Не шикуем, но не голодаем. Вадим – монтажник, девяносто одна тысяча. Я – продавец в хозяйственном, тридцать восемь. Вместе – сто двадцать девять. Минус алименты, минус ипотека, коммуналка, садик – остаётся тысяч сорок семь. Плотно, но можно.
Только Вадим не умеет говорить Жанне «нет». Бывшая звонит – и он переводит. Кружок, учебники, экскурсия, подарок на день рождения подружке Нелли. Каждый месяц сверху набегает семь, десять, иногда пятнадцать тысяч. И каждый раз наши сорок семь становятся тридцатью. Или двадцатью.
Я привыкла экономить. Стригу Свету сама – ножницами над ванной. Себя тоже. В парикмахерскую не хожу второй год. Крем для рук – детский, за пятьдесят рублей, потому что тот, что нормальный, за триста – это две поездки на автобусе. Колготки для Светы – самые тонкие, за сто восемьдесят, те, что рвутся через неделю. Потому что нормальные – триста, а триста – это хлеб и молоко.
Вадим этого не замечает. Он приходит с работы, ужинает, смотрит телефон. Для него всё нормально. На столе – еда. Дочь – одета. Квартира – чистая. Он не видит, что за этим стоит.
Но я привыкла. И молчала.
А в этом месяце – кроссовки, лагерь и танцы. Двадцать девять тысяч сверх алиментов. И к середине октября я стою у полки с тушёнкой и считаю в голове, хватит ли на хлеб.
На прошлой неделе в садике был утренник. Воспитательница попросила принести фрукты на общий стол. Другие мамы привезли виноград, мандарины, клубнику в прозрачных коробках. Я принесла яблоки. Зелёные, кислые, самые дешёвые. Света посмотрела на мой пакет. Потом на чужие. Ничего не сказала. Четыре года – а уже понимает.
***
Суббота. Вадим поехал за Нелли с утра. Я пока поставила картошку, нажарила котлет, накрыла стол.
Пока готовила, Света стояла у окна – во дворе мальчишка катался на самокате.
– Мам, а мне самокат купишь?
– Купим, солнце. На день рождения попросим.
Март. Пять месяцев ждать. Если к тому времени Жанна не придумает что-нибудь ещё.
Вошли в час. Нелли скинула куртку – серую, с надорванным рукавом. Молния заедает. Вадим подобрал, повесил ровно. Посмотрел на рукав – и отвёл глаза.
Пятьдесят две тысячи в этом месяце ушли на ту сторону. А ребёнок – в рванине. Значит, деньги идут не на Нелли.
Нелли хорошая девочка. Тихая, вежливая. Когда приезжает, я кормлю её, как свою. Иногда покупаю ей мелочи – носки, заколку. За свои. Потому что на Жаннины алименты у девочки почему-то ничего нового не появляется.
За обедом Нелли сказала:
– Пап, мама говорит, тебе ещё за репетитора платить. По английскому. У меня двойка.
– Разберёмся, – Вадим улыбнулся.
– Мама говорит, тысяча двести за урок. Три раза в неделю.
Я жевала картошку и молчала. Но внутри уже считала. Это ещё четырнадцать тысяч в месяц. Которых у нас нет.
Нелли ушла к Свете смотреть мультики. Сели рядышком на полу, маленькие, мирные. Нелли давала сестре фломастеры, Света рисовала, высунув язык.
Я зашла к Вадиму в спальню. Он сидел на кровати, листал телефон.
– Репетитор, – сказала я. – Четырнадцать тысяч. У нас нет этих денег, Вадим. В этом месяце мы и так в минусе.
– Ребёнку надо. Что я, откажу?
– А Свете ничего не надо? Она в тесной шапке ходит. До октября в сандалиях бегала. На утренник с кислыми яблоками пришла, потому что на виноград нет.
Он потёр затылок. Всегда так делает, когда нечего ответить.
– Я отец, Инесса. Не могу бросить ребёнка.
– А у Светы отец есть?
Молчание. Встал. Вышел на балкон. Щелчок зажигалки.
Я вернулась к девочкам. Принесла Нелли какао и печенье. Присела, погладила по голове. Она посмотрела на меня снизу вверх – детские глаза, простые.
Мне не жалко для неё. Мне больно, что для своей – не хватает.
Вечером, когда Нелли уснула на диване, я накрыла её пледом. Вадим стоял в дверях и смотрел.
– Спасибо, – сказал тихо.
– За что?
– Ну... что ты с ней хорошо.
Я кивнула и ушла на кухню. Мыла посуду дешёвым средством, которое щиплет пальцы. И думала: вот ты благодаришь меня за Нелли. А я бы хотела, чтобы ты так же заботился о Свете. Не словами. Деньгами.
Утром, пока я собирала Нелли обратно, его телефон звякнул на тумбочке. Я не специально – просто шла мимо и увидела. Уведомление от банка. Перевод – семь тысяч. Получатель – Жанна.
Танцевальный кружок. Каждый месяц. Как по расписанию.
Вадим завёз Нелли и вернулся к обеду. Весёлый, насвистывал. Я стояла у плиты и грела вчерашний суп.
– Ты опять перевёл, – сказала я.
Он перестал свистеть.
– Кружок. Ты же знаешь.
– Я знаю. А ты знаешь, что у Светы колготки порвались вчера? Последняя пара. Я зашила. Иголкой, на коленке. Потому что новые – сто восемьдесят. А у нас до зарплаты – триста рублей.
– Инесса, ну что ты опять...
– Ничего. Суп на плите.
Я ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду. Просто стояла и слушала, как льётся. Не плакала. Давно не плачу. Бесполезно.
***
Через неделю приехала свекровь. Галина Петровна. Без звонка, как обычно.
Привезла Нелли варежки – розовые, с вышитой снежинкой. Нелли обрадовалась, примерила. Света стояла рядом. Смотрела. Потом тихо ушла в комнату. Я зашла за ней – она сидела на кровати и обнимала плюшевого зайца. Единственная новая игрушка за полгода, подарила я на Новый год.
– Солнце, ты чего?
– Ничего.
Она не заплакала. Но и не улыбнулась.
Свекровь ей ничего не привезла. Ни конфеты, ни шоколадки. Ничего.
За ужином свекровь ела щи и говорила:
– Вадим – хороший отец. Не каждый мужчина так поступает. Ответственный.
– Ответственный, – повторила я. – Только ответственность почему-то в одну сторону. Больше половины зарплаты в этом месяце – туда. А здесь его вторая дочь ходит в обуви, у которой стелька развалилась. Я ей картонку вырезала из коробки от хлопьев.
– Ну а что ты хочешь? Ребёнок, – свекровь пожала плечами.
– У него двое детей, Галина Петровна.
– Нелли – первая. Она раньше родилась. Она – его ответственность.
– А Света – тоже его дочь. Или нет?
Свекровь промолчала. Доедала щи.
Я встала, принесла из коридора кроссовки Светы. Поставила на пол рядом со стулом свекрови. Подошва стёрта, шнурок порван, завязан узлом. Внутри – картонка.
– Вот. Посмотрите.
Свекровь покраснела.
– Я привожу, что считаю нужным. Не тебе решать.
– А мне что – молчать?
Вадим хлопнул ладонью по столу. Тарелки звякнули.
– Хватит!
– Я не кричу, Вадим. Я показываю то, что ты не хочешь видеть.
Свекровь встала. Отодвинула тарелку. Ушла одеваться. В коридоре бросила, не оборачиваясь:
– Ты мужа против матери настраиваешь.
Дверь хлопнула.
Вадим сидел на кухне, смотрел в стену. Света спала – я уложила её до скандала.
Я вымыла посуду. Вытерла руки. Красные, в трещинках.
Вадим прошёл мимо, лёг лицом к стене. Я постояла в дверях. Хотела сказать что-то. Не стала.
Убрала кроссовки Светы обратно в коридор. Рядом стояли кроссовки Нелли – белые, нарядные. Два мира на одной полке.
***
А потом пришла Жанна.
Без звонка. В воскресенье. Я мыла пол в коридоре – ведро, тряпка, колени на линолеуме. Звонок в дверь.
Открыла. Кожаная куртка, сумка, уложенные волосы. Свежий маникюр – бежевый, аккуратный. От неё пахло чем-то цветочным. А я стояла в домашних штанах с вытянутыми коленями, в старой футболке, с мокрыми руками.
– Мне нужен Вадим.
Он вышел из комнаты.
– Жанна? Что случилось?
– Репетитор по английскому. Ты обещал разобраться. Три раза в неделю, тысяча двести за урок. Нелли ждёт.
– Я не обещал. Я сказал – подумаю.
– Ну и подумал? Или опять «денег нет»? – она скрестила руки. – Это твоя дочь. Ты обязан.
Вадим мялся.
Я вышла из кухни.
– Вадим, можно тебя на минуту?
– Инесса, не лезь, – Жанна повернулась ко мне. – Это его ребёнок. Не твой. Ты вообще при чём?
Я почувствовала, как пальцы сжались.
Света вышла из комнаты, встала в дверях, смотрела. Четыре года, а глаза серьёзные, взрослые.
– Иди к себе, солнце, – сказала я. – Порисуй.
Она ушла. Я закрыла дверь. Повернулась к ним обоим.
И открыла холодильник.
– Смотрите, – сказала я. – Оба.
Полка. Кефир. Три яйца. Половина морковки. Кусочек сыра в плёнке. Больше ничего.
Жанна посмотрела внутрь и отвернулась. Быстро, как будто ей неприятно.
– Вот чем я кормлю Свету последнюю неделю. Потому что деньги кончились. Потому что в этом месяце ты, Вадим, отдал больше половины зарплаты – туда.
Я захлопнула дверцу.
– А теперь ещё четырнадцать тысяч. Каждый месяц. За репетитора. Вадим, мы не потянем. Мне Свету кормить нечем. Это не истерика. Это факт.
– Это ваши проблемы, – Жанна дёрнула плечом. – Я пришла обсудить ребёнка.
– Я тоже обсуждаю ребёнка, – я повернулась к ней. – Своего. Который ест одно и то же каждый день. И знаешь, Жанна, что меня бесит? Не алименты. Алименты – закон. А то, что ты получаешь от него сверх закона каждый месяц, а Нелли к нам приезжает в рваной куртке. Я ей сама покупаю носки, заколки, раскраски. За свои тридцать восемь. А у тебя – маникюр свежий и сумка новая.
– Я не обязана перед тобой отчитываться.
– Не обязана. Но мой ребёнок тоже не обязан голодать, чтобы ты хорошо выглядела.
Тишина. Плотная.
Жанна посмотрела на Вадима. Потом на меня. Потом снова на Вадима. Ждала, что он скажет. Он молчал. Потирал затылок.
– Вадим! – она повысила голос. – Ты ей позволяешь так со мной разговаривать? Я – мать твоего ребёнка!
– Я тоже, – сказала я.
Вадим открыл рот. Закрыл. Ничего не сказал.
Жанна подхватила сумку, развернулась и пошла к двери. В коридоре обернулась. Посмотрела на меня – глаза злые, губы тонкие.
– Ты об этом пожалеешь, – сказала тихо. И вышла.
– Я не буду готовить, – сказала я. Спокойно. – Ни сегодня, ни завтра. Пока ты не разберёшься. Сколько – туда. Сколько – нам. Без «я же отец». У тебя двое детей, Вадим. Двое.
Я позвала Свету, надела ей шапку, застегнула куртку. Рукава коротки, запястья торчат. Октябрь. Холодно.
– Мам, мы куда?
– Гулять.
Вышли. Дверь подъезда хлопнула за спиной.
На площадке было пусто. Качели скрипели. Света полезла на горку.
Подошла женщина с мальчиком – тёплый комбинезон, ботинки на меху, шапка-шлем. Света посмотрела на него, потом на себя. Одёрнула куртку и отвернулась.
Четыре года. И уже стесняется.
***
Вечером Вадим собрал пакет. Щётка, зарядка, футболка.
– Мне надо подумать, – сказал он и вышел.
Света выглянула из комнаты.
– Папа уехал?
– К бабушке. Скоро вернётся.
– А когда скоро?
– Скоро, солнце. Скоро.
Она кивнула и ушла играть.
А я стояла в коридоре и смотрела на пустой крючок.
Потом сготовила ужин из того, что было. Три яйца – омлет. Хлеб. Кефир. Света ела и болтала про садик, про девочку Риту, которая принесла куклу с настоящими волосами. Я слушала, кивала.
– Мам, а у меня будет такая кукла?
– Посмотрим, солнце.
Посмотрим. Моё любимое слово. Означает «нет, но я не хочу тебе это говорить».
Уложила дочку. Маленькая, тёплая, раскинула руки. На запястье – ссадина от качелей, подсохла. Поцеловала в макушку.
Пошла на кухню. Чайник вскипел. Не стала заваривать. Просто сидела. За стеной у соседей работал телевизор – смех, музыка. У них весело.
У меня – пустой крючок и три яйца за дверцей.
Мне не жалко для Нелли. Я ей и покупала, и кормила, и плед на неё накидывала, когда засыпала на нашем диване. Она не виновата, что мать тратит алименты на себя.
Но и Света не виновата. Ни в чём.
Телефон лежал на столе. Ни одного сообщения от Вадима. Ни «доехал», ни «спокойной ночи».
Легла. Кровать широкая, пустая. Подушка рядом – холодная.
Три дня прошли медленно. Я ходила на работу, забирала Свету из садика, готовила из того, что осталось. Макароны с маслом. Гречка. Яичница. На четвёртый день кончились яйца. Я достала из шкафа последний пакет гречки и подумала: ещё день. Потом – зарплата.
Воспитательница в садике спросила:
– А Света ест дома нормально? Она в столовой так набрасывается, будто голодная.
– Нормально, – ответила я. – Просто растёт.
Вечером Света сидела у меня на коленях, и я читала ей книжку – старую, с оторванной обложкой, из библиотеки. Она слушала, крутила мне пуговицу на кофте.
– Мам, а папа когда приедет?
– Скоро, солнце.
– Я соскучилась.
– Я тоже, – сказала я.
И сама удивилась, что это правда.
На следующий день позвонила свекровь.
– Ты выгнала мужа из дома.
– Он ушёл сам.
– Из-за тебя! Устроила сцену при бывшей!
– Я показала ему холодильник. И попросила посчитать.
– Нормальная жена так не делает!
– А нормальный муж не оставляет семью без еды ради маникюра бывшей.
Пауза.
– Ты злая, Инесса. Злая и жадная.
Бросила трубку.
Я положила телефон. Зарплата – послезавтра.
Пошла погладить Свете платье для садика. С ромашками, единственное нарядное. Воротник протёрся. Если аккуратно подшить – ещё проходит.
***
Прошло три недели.
Вадим вернулся. Молча. Поставил пакет, сел на кухне.
Я стояла у плиты. Не обернулась. Ждала.
– Я позвонил Жанне, – сказал он. – Двадцать три, как по суду. Больше – ни рубля. Репетитора пусть сама ищет.
Я повернулась. Он сидел, уперев локти в стол, смотрел вниз. Небритый. Под глазами – тени. Три недели у матери, на её диване, под её причитания.
– Она что сказала? – спросила я.
– Кричала. Грозилась судом. Потом бросила трубку.
– А свекровь?
– Мама сказала, что я подкаблучник. Что ты меня сломала. – Он помолчал. – Но я посчитал. Сел и посчитал. Ты права. Я не видел.
Я кивнула. Не стала ничего говорить. Поставила перед ним борщ. Первый за три недели – на мясном бульоне.
Света прибежала, залезла ему на колени.
– Папа! Ты приехал! Ты мне блинчики сделаешь?
– Завтра, – сказал он.
И сделал. Утром встал раньше меня, нашёл муку в шкафу, молоко в холодильнике. Я проснулась от запаха масла. Света сидела за столом, перемазанная в варенье, и смеялась.
Маленький, нормальный момент. Но я не расслабилась. Посмотрим, надолго ли.
После ужина я сходила в магазин. Набрала: курицу, гречку, молоко, сметану, яблоки, бананы. И виноград – маленькую гроздь, триста двадцать рублей. Просто для Светы. Не на утренник, не для гостей. Просто так.
Она съела половину, сидя на полу, и сказала:
– Мам, вкусно. Купи ещё.
– Куплю, солнце.
И впервые за долгое время я не добавила «завтра».
Но тепло не стало.
Свекровь не звонит. Жанна, говорят, рассказывает знакомым, что я «запретила мужу быть отцом». Вадим ложится спать – отворачивается к стене. Утром – кофе, работа. Вечером – ужин, телефон, молчание.
Но Света – в новой куртке. Тёмно-синяя, на флисе. Нашла на распродаже за тысячу двести. Рукава впору. Молния застёгивается. Капюшон есть.
Крутится перед зеркалом:
– Мам, смотри какая!
– Красивая, солнце.
Вчера Вадим разговаривал с Нелли по телефону. Она рассказывала про школу, про кота, которого Жанна завела. Он слушал, улыбался. Положил трубку – и долго сидел на кухне. Я принесла чай. Он взял кружку, но не пил.
– Она спросила, почему я в эти выходные не забрал её к нам, – сказал тихо.
Я промолчала. Нелли не приезжала три недели. Пока Вадима не было – Жанна ни разу не позвонила и не предложила привезти девочку. Видимо, без дополнительных переводов интерес к «общению с отцом» у неё пропал.
Иногда ночью Вадим поворачивается во сне, и его рука ложится мне на плечо. Утром убирает. Как будто не было.
И я вижу, как он смотрит на телефон, когда звонит Жанна. Сбрасывает. Сидит. Молчит.
Я тогда правильно сделала? Или надо было промолчать?